Баллистические разногласия: иранский удар по островам в Индийском океане показал, как важно вернуться к контролю ракет средней дальности

20 марта Иран запустил две баллистические ракеты в сторону острова Диего-Гарсия, расположенного посреди Индийского океана, примерно в 4000 км от иранского побережья. На этом острове-атолле находится совместная американо-британская военная база. 

Одна из иранских ракет отказала на этапе разгона и выхода из атмосферы, но вторая продолжила полет над океаном. С находившегося в регионе эсминца ВМС США запустили зенитную ракету SM-3, которая должна была уничтожить цель кинетическим ударом. Неизвестно, была ли она сбита или нет, но база на острове не пострадала.

Это первый случай боевого применения Ираном баллистических ракет средней дальности (БРСД) и важный прецедент в начавшейся 7 октября 2023 года эскалации на Ближнем Востоке. Если иранские ракеты действительно способны достичь острова Диего-Гарсия, то при запусках с баз в районе Тебриза под угрозой оказываются значительная доля территорий Европы и большая часть Великобритании. Впрочем, такие дальние удары Ирана — явление пусть и новое, но ожидаемое.

Соединенные Штаты и их союзники по НАТО готовились к такому развитию событий более 15 лет. В 2009 году администрация Барака Обамы переработала программу, доставшуюся от Джорджа Буша-младшего, и запустила Европейский поэтапный адаптивный подход (European Phased Adaptive Approach — EPAA) по защите от потенциальной угрозы дальнобойных ракет со стороны Ирана. 

Программа предусматривала развертывание средств ПРО в странах альянса — на суше и на море. Начиная с регулярных миссий эсминцев в Средиземном море и заканчивая строительством комплексов Aegis Ashore в Польше и Румынии, США и Европа создали полноценную инфраструктуру для перехвата иранских БРСД. Радары AN/TPY-2 в Турции передают данные наземным позициям ПРО в Восточной Европе, а координация осуществляется из командного пункта в Германии. Хотя объекты Aegis Ashore также укрепляют оборону восточного фланга НАТО, и даже нередко звучат заявления, что программа служит прикрытием для размещения крылатых ракет наземного базирования у границ России, их ключевая задача по-прежнему заключается в противодействии Ирану.

Системы ПРО, развернутые в Европе в рамках EPAA, оснащены теми же перехватчиками SM-3, что применялись против ракет, запущенных по Диего-Гарсия. Это означает, что необходимости радикально пересматривать подход НАТО к противоракетной обороне после прецедента 20 марта, скорее всего, нет. Кроме того, Иран вряд ли обладает значительными запасами БРСД, а их точность и способность нести значительную конвенциональную боевую нагрузку ограничены. 

Дополнительную защиту обеспечивают такие оборонные программы, как «Европейский небесный щит» (European Sky Shield Initiative). В совокупности действующие и внедряемые меры, а также слабые показатели иранских ракет на больших дистанциях указывают на то, что серьезной угрозы для европейских членов НАТО нет. 

Откуда у Ирана появились БРСД и почему их задействовали именно сейчас? В 2017 году верховный лидер Али Хаменеи поручил Корпусу стражей исламской революции, который курирует иранские программы баллистических ракет, ограничить дальнобойность последних до 2000 км. Такая дистанция позволяет поражать практически любые цели на Ближнем Востоке, но недостаточна для атак на Европу. 

Однако уже тогда аналитики указывали, что это ограничение можно обойти. Один из способов — использование ракет «Хорремшехр», созданных на базе советских Р-27, вероятно, при участии КНДР и предназначенных для запуска с подводных лодок. Тяжелая боевая часть "Хорремшехера" ограничивает дальность полета ракеты 2000 км. Уменьшение ее массы могло бы увеличить дальнобойность ракеты сверх установленного Хаменеи ограничения.

Это напоминает способ России обойти Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (ДРСМД), но с обратной логикой. Российская баллистическая ракета РС-26 представляла собой укороченную версию межконтинентальной системы «Ярс», испытанную на дальность свыше 5500 км с очень малой полезной нагрузкой, что позволило включить ее в лимиты российских МБР, предусмотренные договором. 

Однако впоследствии на РС-26 установили несколько боевых блоков, увеличив полезную нагрузку и сократив тем самым радиус ее действия примерно до 2000 км. Таким образом Россия фактически получила баллистическую ракету средней дальности, что запрещалось ДРСМД. Иран мог действовать наоборот — увеличить дальнобойность «Хорремшехра» за счет снижения массы боевой части, тем самым обходя собственные ограничения. 

Однако для запуска на 4000 км, как в случае с островом Диего-Гарсия, нагрузку пришлось бы уменьшить до уровня, при котором боевая эффективность ракеты становится сомнительной, особенно с учетом слабой точности на больших дистанциях.

Другой способ обойти ограничения 2017 года может быть связан с иранской космической программой. Точнее, таких программ две: одна у Иранского космического агентства, другая — у КСИР, и именно она выглядит более вероятным источником ракет средней дальности, так как сфокусирована на разработке мобильных твердотопливных носителей, рассчитанных на вывод грузов на геостационарную орбиту. 

Эксперты давно и внимательно следили за этими программами, поскольку базовые технологии ракет-носителей и БР во многом совпадают и последние в модифицированном виде нередко используются для вывода в космос спутников. Показательный пример — китайская CZ-2, которая в начале 1970-х проходила испытания для космических запусков, а в 1980-х была развернута как межконтинентальная баллистическая ракета DF-5. 

По оценкам Джеффри Льюиса и Майкла Дайтсмана из калифорнийского Института международных исследований Миддлбери, если переоборудовать самый продвинутый носитель КСИР «Каем-100» в баллистическую ракету, заменив третью ступень боевой частью массой около тонны, ее дальность может достигать 4300 км.

Безусловно, для переделки космических ракет-носителей в баллистические потребовались бы серьезные доработки. Необходимо изменить систему наведения, заменить обтекатели, перенастроить механизм отделения полезной нагрузки, а также разработать теплозащиту для боевого блока и создать новые операционные концепции. Однако все эти задачи в целом решаемы.

Более вероятным выглядит сценарий со снижением полезной нагрузки ракеты «Хорремшехр», учитывая относительную простоту такой модификации и наличие отработанных процедур ее применения. В то же время нельзя исключать, что это могла быть и переделанная «Каем-100». Более того, начальник Генштаба Армии обороны Израиля Эяль Замир упоминал двухступенчатую ракету — если это так, версия с одноступенчатой «Хорремшехр-4» отпадает.

Появление этой системы сейчас, независимо от ее происхождения, можно объяснить двумя факторами. Во-первых, Иран испытывает сильное давление и пытается отвечать противникам всеми доступными средствами, включая дальнобойные ракетные удары с применением еще не проверенных систем. 

Во-вторых, с большой вероятностью, в октябре 2025 года Хаменеи отказался от ограничения по дальности — после американских ударов по ядерной инфраструктуре в ходе 12-дневной войны в июне. Генерал КСИР Мохаммад Джафар Асади прямо заявил иранскому агентству Fars News, что «ракеты будут иметь ту дальность, которая потребуется», комментируя призывы США вынести ракетную программу страны на переговоры. Это указывает на пересмотр прежних ограничений в условиях изменившейся обстановки.

Лимиты, установленные Хаменеи, можно рассматривать как форму контроля над вооружениями. Обычно это понятие ассоциируется с юридически закрепленными международными договорами, выработанными в результате многолетних переговоров, однако в действительности оно может быть интерпретировано более гибко. 

Как отмечали Томас Шеллинг и Мортон Гальперин в своей классической работе «Стратегия и контроль над вооружениями» (Strategy and Arms Control), такая практика может принимать разные конфигурации — от официальных документов до неформальных или негласных договоренностей и даже добровольных самоограничений, зависящих от поведения другой стороны. Решение Хаменеи можно отнести именно к последней группе.

Иранские «добровольные ограничения» подтверждают важный урок последних 15 лет: у ракет нет жестко заданной дальности, поэтому опираться на нее в соглашениях по контролю над вооружениями крайне ненадежно. Сложности с определениями подобных параметров сопровождают такие договоренности давно — как минимум со времен споров вокруг ОСВ-2 (Договор об ограничении стратегических наступательных вооружений 1979 года) и характеристик советского бомбардировщика Ту-22М. 

Недавние примеры России и Ирана показывают, что зафиксировать и обеспечить соблюдение ограничений по дальности на практике трудно в любом случае, будь то неформальные соглашения или официальный, обязательный к исполнению договор.

Важно подчеркнуть: то, что дальность ракет не является фиксированной величиной, не делает ограничения бессмысленными — это лишь усложняет их разработку и соблюдение. Договор РСМД на десятилетия повысил безопасность в Европе, устранив наиболее мощные советские и российские системы, включая ракеты РСД-10 «Пионер». 

Долговечность этого соглашения во многом обеспечивалась тем, что попытки обойти его были чреваты дополнительными издержками из-за существования пересекающихся с ним договоренностей — например, СНВ-I и СНВ-III. Со временем Россия сочла эти издержки приемлемыми и пошла на нарушения. В будущем эффективность подобных договоров будет зависеть от учета «гибкости» ракетной дальности. 

Один из возможных подходов — создавать сеть перекрестных ограничений, вынуждающую стороны оценивать потенциальный ущерб от их нарушения, однако это требует наличия развитой системы формальных и юридически обязательных договоренностей.

Так как обход ограничений не предполагал для Тегерана никаких издержек, неудивительно, что режим аятолл пошел на это. Фактически обязательство было добровольным, зависящим, вероятно, от ряда внешних обстоятельств. Тем не менее даже такие ограничения имеют смысл: они сдерживали развитие ракетной программы Ирана, и первые БРСД пришлось дорабатывать уже в условиях конфликта. 

Это лучше, чем если бы разработка шла без ограничений и сопровождалась полноценными испытаниями. Подобные механизмы имеют ценность, пусть она и значительно ниже, чем у глобальных договоров вроде РСМД.

Нельзя сказать, что ракетную программу Ирана невозможно ограничить договоренностями или что любые формальные рамки легко обойти. Хотя перспективы хрупкого перемирия между США, Израилем и Ираном остаются неопределенными, а вероятность включения ракетной программы в какие-либо договоренности невелика, эффективные инструменты контроля всё же существуют. 

Речь может идти об ограничении не дальности, а количества ракет, пусковых установок и объемов их производства. Такие соглашения требуют прозрачности, а она, в свою очередь, зависит от политической воли сторон конфликта. Сейчас такой воли нет ни у одной из них, но теоретически подобный подход может работать — даже без привязки к ограничениям по дальности.

В условиях, когда традиционные механизмы контроля над вооружениями размываются, имеет смысл искать промежуточные решения, которые учитывали бы вариативность дальности полета ракет. Речь о вариантах, находящихся между формальными, но необязательными декларациями, как у Хаменеи, и сложными, ресурсоемкими соглашениями уровня РСМД и связанных с ним договоров. 

Найти такие подходы будет непросто — это потребует нестандартного мышления, возможно, подтолкнет к выводу, что связка РСМД и СНВ была наиболее эффективна. Тем не менее такие усилия необходимы, если задача — создать устойчивые механизмы безопасности на будущее.