Деньги к деньгам. Почему мировое неравенство и рост сверхбогатства достигли рекордных значений

Сверхконцентрация сверхбогатства

В 1324 году Манса Муса, правитель Мали и, по некоторым оценкам, богатейший человек в истории, решил совершить хадж — религиозное паломничество в Мекку. Современники писали о его путешествии с восторгом и ужасом: короля сопровождали 60 тысяч слуг и 12 тысяч рабов, а караван верблюдов, помимо снаряжения, вез больше тонны золота. Муса, которому принадлежал фактически весь золотой запас империи, был настолько богат, что города, через которые он проходил, сталкивались с невиданной до того инфляцией и переживали локальные экономические кризисы. Точно определить состояние короля в современном эквиваленте сложно, но некоторые источники оценивают его приблизительно в $400 млрд.

Сегодня самый обеспеченный человек в мире, Илон Маск, богаче легендарного императора Мали более чем в полтора раза. Конечно, современное сверхбогатство радикально отличается от средневекового или даже от капитала начала XX века. Если раньше речь шла о владении землей, природными ресурсами (как у того же Мансы Мусы) или средствами производства, о которых так беспокоились марксисты, то сегодня крупнейшие состояния в значительной степени нематериальны: они базируются на рыночной оценке интеллектуальной собственности и потенциале роста бизнеса (который иногда долгие годы может стремительно расти за счет инвестиций, даже не принося прибыли). Это относительно новое явление, возникшее уже в эпоху цифровой экономики, и разработанные до сих правила игры плохо приспособлены для новых условий.

При этом с 1990-х годов доля людей, живущих меньше чем на $6,85 в день (согласно Всемирному банку, это порог бедности для стран со средним доходом), практически не уменьшилась и колеблется на уровне 44%. Таким образом, богатство хотя и растет, но остается сконцентрированным в руках одной узкой группы населения.

Чтобы ощутить последствия такого распределения на себе, вовсе не обязательно ждать, пока Илон Маск примет ислам и отправится со своими 12 тысячами рабов в хадж. Миллиардеры оказывают влияние на экономический рост, финансовую стабильность, социальное благосостояние и даже на эффективность демократических институтов. Сам по себе факт растущего разрыва в доходах повышает социальное недовольство и ослабляет доверие общества к государственным институтам, но что еще хуже — сверхбогатые активно пользуются своими ресурсами, чтобы влиять на эти самые институты, закрепляя свое привилегированное положение (что лишь дополнительно снижает доверие к этим институтам со стороны широких слоев общества).

Последнее десятилетие ознаменовалось историческим ростом состояний. С 2009 года число миллиардеров почти удвоилось, и примерно раз в два дня появляется новый. В 2024-м темп роста состояния сверхбогатых достиг $5,7 млрд в день. А к 1 января 2026 года совокупное состояние 12 самых обеспеченных граждан США превысило $2 трлн (на 193% больше, чем в 2020-м), что примерно равно ВВП России.

Эти тенденции не ограничиваются Западом — в Китае и Индии наблюдаются схожие рост и концентрация богатства. Отчет «Базы мирового неравенства» (World Inequality Database) за 2025 год показывает, что в глобальном масштабе беднейшая половина взрослого населения Земли владеет всего 2% мирового богатства, в то время как на 10% самых богатых приходится 75%. На средний класс (оставшиеся 40%) выпадает 23%.

Ни талант, ни интеллект, ни усилия не гарантируют богатства. Куда лучше работает происхождение: по данным Федерального резерва США, с 1995 по 2016 год суммы от $1 млн передавались по наследству всего в среднем в 2% случаев, но при этом на наследование пришлось 40% передаваемых между поколениями средств.

Другими словами, финансы поколениями концентрируются в одних и тех же семьях, что укрепляет состояние элиты. Дети богатых родителей, в свою очередь, могут позволить себе лучшее образование и имеют больше возможностей в бизнесе, то есть это замкнутая система, воспроизводящая сама себя.

При этом многие, если не большинство, из нынешних лидеров списка Forbes — такие как Джефф Безос и Марк Цукерберг — не были наследниками финансовых империй. Они обрели влияние благодаря особенностям современной экономики, устройство которой сделало появление сверхбогатых практически неизбежным.

Почему с монополиями так трудно бороться

Налоговые органы и политическая система все хуже справляются со стремлением капитала к концентрации. Еще в 2014 году французский исследователь Тома Пикетти в работе «Капитал в XXI веке» (и ряде других статей) отмечал, что сегодня доходность капитала часто превышает уровень экономического роста. То есть богатство держателей активов — за счет ренты, дивидентов, прибыли от инвестиций и так далее — растет быстрее, чем заработная плата среднего работника. Получается, что все бóльшая доля национального дохода достается тем, кто уже владеет значительной его частью. Выгоду им обеспечивает и легкий доступ к информации, талантам и экспертизе (например, финансовым консультантам или эксклюзивным инвест-фондам).

При этом экономическая элита, как и политическая, склонна сама себя воспроизводить. Сверхбогатые, как правило, формируют закрытые сети (клубы, ассоциации выпускников, политические сообщества), члены которых получают доступ к эксклюзивным возможностям, будь то элитное образование, высокоуровневые сделки или банальное устройство по знакомству. Более того, связи помогают сверхбогатым попадать в советы крупных НКО, лоббистских групп или частных исследовательских центров, напрямую влияющих на политическую повестку стран. Это только укрепляет их положение, позволяя им, например, ратовать за дальнейшее снижение налогов, или добиваться помощи в захвате рынка, как случилось с Илоном Маском и Space X, получившим госконтракты на рекордные суммы. Впрочем, неравноправным доступ был более или менее всегда, но начиная с 1990-х годов эта проблема наложилась на еще одну тенденцию — бум глобализации и роста мировых корпораций, особенно в сфере IT.

В ряде технологических и наукоемких отраслей действует правило «победитель получает всë». Так, в фарм-секторе или IT изначальный успех часто гарантирует устойчивую позицию на рынке и огромную долгосрочную прибыль из-за отдачи от масштаба: очень упрощая, чем крупнее становится компания, тем меньше она тратит и больше получает. Цифровые платформы после крупных вложений на старте имеют почти нулевые расходы на обслуживание каждого нового пользователя, а предложить их можно всему человечеству сразу, поэтому сама природа IT-гигантов предопределяет сверхвысокую концентрацию капитала в руках небольшой группы собственников.

Особенно ярко эта тенденция проявляется в соцсетях и других сервисах, построенных по сетевому принципу, так как там действует закон Меткалфа: полезность сети приблизительно равна половине квадрата численности пользователей — иными словами, она растет в геометрической прогрессии, так что тот, кто обеспечил себе первый вход, снимает все сливки. Кажется, что соцсетей много, но это не конкуренция равных, а скорее олигополия — множество монополистов, разделенных на ниши: к примеру, Meta (Instagram и Facebook) не конкурирует с Twitter — это разные сервисы с разным функционалом. А у Google конкуренция возникла лишь в странах, где есть большой внутренний рынок и свой национальный язык — таких как Россия и Китай. Возможно, со временем и на эти рынки прорвутся конкуренты, но даже если это произойдет, их будет немного, так что это, скорее, скажется лишь на повышении качества сервисов, при этом прибыли останутся сверхвысокими.

Усиление роли финансового сектора в экономике тоже способствует росту сверхбогатства. С 1980-х годов экономическая активность, особенно в западных странах, начиная с США, сместилась в сторону финансовых рынков и кредитования — их доля в ВВП увеличилась более чем в три раза. По мнению нобелевского лауреата по экономике Пола Кругмана, такая ситуация непропорционально выгодна наиболее богатым слоям общества. Он приводит в пример кризис 2008 года, выросший во многом из финансовых спекуляций и ударивший в первую очередь по бедным и среднему классу, обогатив при этом верхние 10%. Помимо увеличения риска экономических кризисов, расширение финансового сектора приводит к наращиванию стоимости активов, что в подавляющем большинстве случаев выгодно именно богатым домохозяйствам.

На руку миллиардерам были и исторически низкие налоги, особенно на фоне растущей мобильности капитала. Во многих странах с 1980-х годов — когда экономические элиты пришли к так называемому вашингтонскому консенсусу — были снижены максимальные предельные ставки налога на доходы и наследство. Это объяснялось просто: в глобализированной экономике бизнесы и их владельцы свободно перемещаются туда, где доходность после всех выплат будет выше. И чтобы создать для них привлекательные условия, страны начали своеобразную гонку по снижению налогов.

В результате с 1985 по 2010 год средние ставки корпоративного налога во всем мире упали примерно вдвое (с ~49% до ~24%). Но если раньше налоговыми убежищами были в основном отдельные небольшие страны, сегодня на это идут и крупные развитые экономики. Так, согласно данным МВФ, даже США можно назвать налоговым убежищем, поскольку Вашингтон не спешит делиться информацией о счетах иностранцев с другими государствами.

Даже когда эта политика позитивно сказывалась на экономическом росте — что, как подчеркивает Кругман, случалось далеко не всегда, — она все равно неизменно увеличивала неравенство. Последствия были известны и описаны практически сразу, в 1990-х — с большей оглаской, но принципиально это ситуацию не изменило.

Чем опасно сверхбогатство

Экономисты продолжают спорить о моральных и практических сторонах неравенства и склоняются к тому, что, хотя в целом определенный уровень неравенства для общества естественен, чрезмерное неравенство и чрезмерно высокая концентрация богатства вредят развитию общества. Расслоение тормозит рост общего спроса, показал лауреат Нобелевской премии Джозеф Стиглиц. Люди с низкими и средними доходами их тратят, стимулируя экономику, тогда как богатые в основном откладывают бóльшую часть прибыли. Если слишком много средств уходит в сбережения или спекулятивные инвестиции, совокупный спрос может ослабнуть, что приведет к замедлению роста.

Некоторые аналитики связывают непропорциональную концентрацию богатства с образованием пузырей на рынке активов и последующими кризисами. В ряде исследований утверждается, что по мере сокращения доли труда капитал накапливался в руках богатых, вызывая «избыточный спрос» на финансовые активы. Этот излишек сбережений уходил в ипотечные кредиты, а затем в ипотечные ценные бумаги — что привело к росту цен на жилье и кредитному пузырю, который лопнул в 2007–2008 годах. Проще говоря, когда у сверхбогатых людей есть лишние деньги, они ищут рискованные инвестиции, что приводит к нестабильности.

Того же мнения придерживается экономист Эдисон Джакурти. Изучив историю 18 развитых экономик за 150 лет, он пришел к выводу, что резкий рост концентрации богатства повышает вероятность банковских кризисов. Джакурти указывает, что даже с учетом известных предикторов кризиса рост доли богатства верхнего 1% на одно стандартное отклонение связан с ростом риска кризиса на 3–8 процентных пунктов.

Другими словами, финансовая нестабильность более вероятна, когда богатство накапливается в верхних слоях общества. Богатые домохозяйства, вкладывающие деньги в кредитные рынки, могут поддерживать пузыри, которые в конечном итоге лопаются. Напротив, более равное распределение средств, по-видимому, оказывает умеренно стабилизирующее влияние на банковскую систему.

Неравенство также подрывает социальную мобильность. Когда богатство сильно сконцентрировано, меньше ресурсов поступает в школы, программы профессионального обучения и другие средства карьерного продвижения для людей с низким доходом. Брукингский институт отмечает, что по мере роста неравенства межпоколенческая мобильность снизилась. В неравных обществах возможности ребенка все больше зависят от богатства родителей.

Кроме того, видимое неравенство может подрывать социальные связи. Исследования связывают высокий уровень экономического расслоения с ростом преступности, ухудшением здоровья населения и снижением удовлетворенности жизнью для всех, кроме самых богатых. Экономист Роберт Фрэнк утверждает, что, даже если семьи со средним доходом сохраняют заработок, нужда «не отставать» от все более расточительных элит налагает как психологические, так и материальные издержки.

Сверхбогатые и коррупция

Еще одна проблема со сверхбогатыми состоит в возникновении политического дисбаланса. Многие аналитики предупреждают, что, когда слишком узкий круг людей владеет слишком большими деньгами, демократия сама по себе оказывается под угрозой. С этим согласны и сами богатые: как показал опрос организации «Патриотичные миллионеры», 70% состоятельных граждан считают, что их «коллеги» обладают «неправомерной и непропорциональной властью» в своих странах.

Во многих государствах частные лица финансируют избирательные кампании. Особенно остро эта проблема стоит в США, где законодательство очень слабо ограничивает влияние денег на политику. В США 100 семей-миллиардеров пожертвовали на избирательные кампании больше $2,6 млрд в 2024 году — вдвое больше, чем в предыдущие выборы. И извлекли вполне ощутимые выгоды: Маск, вложивший в кампанию Дональда Трампа $120 млн, получил в управление «Департамент государственной эффективности» (DOGE) и, по некоторым оценкам, неплохо на нем заработал.

В целом, когда в политических пожертвованиях доминируют богатые, власти, как правило, удовлетворяют их интересы — например, отказываются от повышения налогов на экстремально высокие доходы.

Влияние может оказываться не только через финансирование партий, но и через медиа. Например, Безос, купивший в 2013 году издание The Washington Post, в 2025-м объявил, что в своих материалах оно будет фокусироваться на «личных и рыночных свободах». А все тот же Илон Маск, помимо активной «работы» в администрации президента, пытается оказывать влияние и на политику других стран. Например, после того как Еврокомиссия оштрафовала его соцсеть Twitter (Х) на $120 млн, Маск объявил ЕС войну и начал призывать к уничтожению блока, сравнив его с нацистской Германией. Трамп, разумеется, заступился за соратника, назвав ЕС «противным».

Надо отметить, что политическое влияние сверхбогатых не всегда имеет правый или консервативный уклон. Майкл Блумберг или Джордж Сорос десятилетиями инвестируют миллиарды в продвижение ценностей демократии и прав человека, экологические инициативы и реформы образования. Сорос раздал 76% своего состояния (которое равняется $7,5 млрд). А некогда самый богатый человек мира Билл Гейтс и вовсе пожертвовал почти все свое состояние на благотворительность. Быстрее всех (и чуть-чуть не дотянув в объемах) раздает богатство Маккензи Скотт — бывшая жена Безоса, активно участвовавшая в создании Amazon. За последние семь лет она пожертвовала $26 млрд, раздав 75% своих акций Amazon (примерно 46% ее состояния). Но щедрость для сверхбогатых — скорее исключение из правил. Суммарно 25 наиболее щедрых граждан США поделились 14% своего общего капитала. При этом Маск за свою жизнь пожертвовал всего 0,06% своего состояния, Ларри Пейдж, второй богатейший человек, не пожалел целых 0,03%, а Джефф Безос — 1,85%. В целом, из 12 богатейших людей США всего 6 попали в список 25 наиболее щедрых.

Вопрос не в конкретных именах, а в том самом факте, что сверхвысокая концентрация частного капитала позволяет отдельным лицам (независимо от их взглядов) конкурировать по уровню влияния с государственными институтами.

Как это можно регулировать

По мере нарастания разрыва в обществе увеличивается спрос на усиление регулирования. Все чаще слышны призывы к «лимитаризму» и введению порога, выше которого накопления должны облагаться налогом или ограничиваться как вредные. Растет и популярность левых политиков, избирающихся на волне недовольства экономическим расслоением: так, в ноябре на выборах в мэры Нью-Йорка, мировой финансовой столицы, победил «демократический социалист» Зоран Мамдани.

Инициативы по борьбе с неравенством в последнее время особенно активно появляются по всему миру. В 2025 году экономисты (Габриель Цукман, Тома Пикетти и другие) призвали Францию ввести «налог солидарности» для миллиардеров. Пикетти утверждает, что с введением налога в 2% на состояние свыше 100 млн евро потребуются столетия, чтобы «стереть» прибыли последних 15 лет, учитывая, как быстро они растут. По его мнению, самые богатые могут платить небольшие налоги, не теряя своего состояния, потому что оно продолжает увеличиваться.

Условный Илон Маск может обладать большими пакетами акций нескольких быстрорастущих корпорациях, что стремительно увеличивает его богатство. Но пока он эти доли не продаст, такой рост капитала не облагается налогом — по крайней мере, если Маск не откажется от гражданства США, пишет Габриель Цукман. И предлагает несколько вариантов для налогообложения такой нереализованной прибыли. Например, «предоплаченный налог» с возможностью его возмещения в случае потери капитала. Похожую инициативу недавно одобрили в парламенте Нидерландов: с 2028 года они планируют взимать 36-процентный налог с необналиченных доходов от криптовалюты, акций и облигаций.

Еще одна проблема — обход или уклонение от уплаты налогов. У сверхбогатых есть доступ к огромному набору инструментов для снижения налоговой нагрузки, как легальных, так и не очень. Это дополнительно усиливает концентрацию богатства. Поэтому эксперты и политики все чаще обсуждают глобальный минимальный налог, а также меры вроде более жестких правил для перемещения капитала между юрисдикциями; или, например, публичные реестры владельцев бизнесов и недвижимости, автоматический обмен финансовой информацией между странами, скоординированные действия против налоговых убежищ или криптовалют и так далее.

Большие надежды возлагаются на антимонопольные меры и меры по изменению структуры рынка. Юристы выступают за обновление регулирования, чтобы оно соответствовало современным реалиям. Бывший комиссар Федеральной торговой комиссии США Лина Хан — ее называют одним из лидеров нео-Брандизианского движения — выступает за структурное разделение современных мегаплатформ. Она утверждает, что де-факто монополизация целых рынков гигантами вроде Amazon и огромное количество негативных последствий оправдывают государственную интервенцию в виде разделения корпорации: то есть отсечения, например, торговой платформы Amazon от его ретейл- или логистических бизнесов.

Большинство экономистов согласны, что требуется расширение «предистрибутивной» политики: инвестиций в ранее детское развитие, школы, университеты и так далее. Растет уверенность в необходимости ужесточить антимонопольное законодательство и прогрессивное налогообложение. Тем не менее все эти идеи пока далеки от реализации — особенно учитывая то, с каким успехом сверхбогатые накапливают не только деньги, но и власть.