Удар ниже тропического пояса: почему России оказалось так сложно закрепиться в Сахеле

Про Сахель — обширное пространство к югу от Сахары, где пустыни постепенно переходят в саванны и тропические леса, — в мировых СМИ вспоминают только тогда, когда там достигает пика очередной военный конфликт, как это случилось недавно в Мали. 

Географическим и политическим ядром Сахеля традиционно считаются пять стран: Мавритания, Мали, Буркина-Фасо, Нигер и Чад. К этому списку иногда добавляют Судан, но сегодня это скорее условность. С 2023 года он охвачен уже четвертой разрушительной гражданской войной и развивается по собственной траектории. Упомянутую же пятерку связывает многое: от схожего исторического бэкграунда до целого комплекса острых современных проблем.

Эти государства в первую очередь объединяет колониальное наследие. Страны, получившие независимость от Франции еще в 1960-е годы, десятилетиями оставались в зоне влияния бывшей метрополии. Во многом этому способствовало использование «африканского франка» (franc CFA), который надежно закреплял их экономическую зависимость.

Другой значимый фактор — религия. В регионе преобладает ислам, причем в Мавритании, Мали и Нигере доля мусульман превышает 90%, в двух других странах их около 65%. При этом обширные территории де-факто контролируются радикальными группировками, выступающими под флагами «Аль-Каиды» или другой террористической организации — «Исламское государство». Экономическая ситуация также остается удручающей: Сахель стабильно входит в число беднейших регионов мира. ВВП на душу населения колеблется от $1500 в Мавритании до совсем скромных $550 в Нигере.

На фоне крайней нищеты наблюдается глубокий кризис государственности. За исключением разве что сравнительно малонаселенной Мавритании, это классические «несостоявшиеся государства» (failed states), где власти слабо контролируют границы и не могут обеспечить население базовыми услугами — от образования и медицины до правосудия. Ситуация усугубляется высокой рождаемостью, которая варьируется от 4,4 ребенка на женщину в Буркина-Фасо до 6,7 в Нигере, что может удвоить численность населения региона к 2050 году. Все эти факторы предсказуемо привели к политической турбулентности. Около 10–15 лет назад хрупкая стабильность была нарушена. Активизация исламистов и неэффективность старых профранцузских элит спровоцировали череду военных переворотов в Мали, Буркина-Фасо и Нигере, которые окончательно подорвали легитимность институтов власти.

В середине прошлого века значительная часть Африки находилась под управлением Парижа. В отличие от Алжира, прошедшего через тяжелую войну за независимость, страны Сахеля расстались с метрополией относительно мирно. Это оставляло надежду на сохранение конструктивных связей в новом формате.

Стратегия Франции в Африке опиралась на стремление сохранить свое присутствие через военные базы, экономические проекты и программы развития. Однако четкого долгосрочного плана выработано не было. Память об алжирском конфликте и недовольство новых независимых государств делали эту политику крайне уязвимой: любые действия Парижа легко трактовались как проявление неоколониализма.

Долгое время Сахель оставалась на периферии внимания, уступая более благополучным африканским соседям. Местные правительства сотрудничали с французскими военными и компаниями (например, в сфере добычи урана в Нигере или золота в Мали), периодически напоминая об исторической несправедливости. 

При этом прослеживалась закономерность: чем успешнее развивалось государство (как Сенегал или Кот-д’Ивуар), тем легче выстраивался диалог с Францией. В то же время аутсайдеры часто искали оправдание своим неудачам в негативном влиянии бывшей метрополии.

Колониальное прошлое — это непростое наследие, но история независимости, насчитывающая уже более 65 лет, позволяет сегодня говорить о разных траекториях становления африканских стран. Среди них есть динамично развивающиеся, несмотря на все возможные оговорки. А есть и страны, застрявшие в неэффективной модели коррумпированных и некомпетентных режимов, продолжающих искать свою легитимность в сведении счетов с бывшей метрополией. Сенегал, Кот д’Ивуар, Бенин, Камерун, Габон и ряд других стран имеют вполне рабочие отношения с Францией. Но есть и другие примеры.

Новый этап для региона началcя в январе 2013 года, когда джихадисты предприняли в Мали первое наступление на столицу — Бамако. Правительство Мали официально запросило помощь у Парижа, на что Франция ответила операцией «Серваль». Опираясь на базы в Нигере и Чаде, французские военные в короткие сроки разгромили боевиков и вернули властям контроль над севером страны.

Однако локальный военный успех не решил системных проблем. Для закрепления результатов Париж запустил операцию Barkhane. Ее цель заключалась в том, чтобы помочь странам Сахеля самостоятельно обеспечивать свою безопасность при минимальной внешней поддержке. Но контингент на пике насчитывал всего 5 500 человек — слишком мало для контроля над территорией размером с Европу. Зато свою неожиданную роль сыграло укрепление национальных армий — у них появились политические амбиции.

В итоге инициатива провалилась. Местные правительства оставались пассивными, а французское присутствие, принесшее плоды в первое время, стало казаться всё более бесполезным и напоминающим недавнее колониальное прошлое. В результате обострения внутреннего кризиса произошла серия военных переворотов: сначала два подряд в Мали — в 2020 и 2021 году, — потом в Буркина-Фасо в 2022 году и наконец в Нигере в 2023 году. К этому надо добавить события в Чаде, когда президент Идрисс Деби погиб в вооруженном столкновении, и власть перешла по умолчанию к его сыну. Таким образом, произошла почти полная смена пусть немощных и коррумпированных, но легитимных и лояльных Франции правительств на военные хунты с революционными намерениями.

Постколониальная политика Франции претерпевает изменения на наших глазах. Операция Barkhane была последней попыткой создать значительное региональное объединение всех здоровых, по мнению Парижа, сил для противодействия радикальному исламу и обеспечения программ развития. Однако за время операций Serval и Barkhane она потеряла убитыми 58 военнослужащих. Для французского гражданского общества подобная цена представлялась достаточно высокой и подразумевала достижение неких результатов. А их не наблюдалось. Учитывая, что в ключевых странах региона к власти пришли недружественные силы, продолжение миссии потеряло целесообразность. В 2025 году дошло до официального закрытия баз в Сенегале и Чаде. Теперь в случае нового кризиса у Франции больше не будет инфраструктуры для оперативного военного ответа.

Но еще и до этого реакция Парижа на смену режимов была очень сдержанной. Санкции и дипломатическое давление со стороны региональных объединений, таких как Экономическое сообщество западноафриканских государств (ЭКОВАС, или CEDEAO (фр.)), не влияли на позиции новых властей. Угрозы, не поддержанные военной силой, тоже. Когда в 2020 году в Мали произошел мятеж под руководством Ассими Гойты, Франция воздержалась от жесткого вмешательства. Париж предпочел принять новую политическую реальность, стремясь избежать обвинений в оккупации. Прошлый опыт прямых военных вмешательств в подобных случаях был признан ошибочным.

Уход Франции открыл возможности для России. Москва предложила формат сотрудничества через частные военные компании (ЧВК), где силовая защита правящего режима обменивается на доступ к природным ресурсам.

Начиная с 60-х годов прошлого века Советский Союз рассматривал Африку как важный театр антизападных операций в рамках холодной войны. Страны Сахеля не играли главной роли в этих проектах. Но некоторые из них, в частности, Мали и Буркина-Фасо заявляли о выборе социалистического пути развития, получая взамен поставки оружия, экономическую помощь и программы обучения студентов. 

После распада СССР в России долго не знали, что делать с той системой отношений с африканскими странами, которая досталась в наследство от советского прошлого. Но с появлением ЧВК Вагнера решение нашлось. Новой моделью сотрудничества стало предоставление африканцам услуг по обеспечению безопасности в обмен на разработку полезных ископаемых. Ее россияне продемонстрировали на примере Центрально-Африканской республики, куда зашли еще раньше.

Стоит при этом отметить два нюанса. Во-первых, в поддержке ЧВК нуждались самые нестабильные режимы, стремившиеся к сохранению личной власти лидера любыми средствами — от полицейских репрессий до агрессивной пропаганды. Во-вторых, есть вопросы к экономической рентабельности таких проектов, ведь их издержки, как сейчас в Мали, могут быть огромны. Они не всегда возможны без мощной политической поддержки. Впрочем, как следовало из признаний президента Путина, структуры частных военных компаний находились на государственном финансировании.

Военные хунты, разочаровавшись в Париже, обратились к Москве. Мали первой инициировала вывод французских войск именно для замены их на отряды ЧВК Вагнера. Примерно тогда же эти три военные хунты — в Мали, Буркина-Фасо и Нигере — попали в международную изоляцию и под санкции соседних стран. После чего они создали «Альянс государств Сахеля» и официально покинули CEDEAO. Зато Россия осталась в регионе и после смерти Евгения Пригожина, а функции ЧВК Вагнера перешли к подконтрольному Минобороны России «Африканскому корпусу».

Однако смена партнеров не везде привела к стабилизации. В июле 2024 года армия Мали и российские наемники попали в засаду на севере страны, понеся тяжелые потери. В ноябре 2025 года Бамако столкнулся с блокадой со стороны радикалов, а в январе 2026 года боевики атаковали аэропорт Ниамея, столицы Нигера. И это не говоря про недавнее убийство министра обороны Мали. 

Зато во внешней политике Москва укрепила свои позиции за счет поддержки этих стран: в феврале 2025 года три государства Сахеля проголосовали против резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, осуждающей действия России в Украине.

До переворота 2023 года Нигер был вторым по объему поставщиком урана для Франции, а добычу вела компания Orano. Руда из Нигера перевозилась на юг, в бенинский порт Котону, откуда морским путем поступала во Францию, где происходило обогащение урана до уровня, необходимого для его использования в атомных электростанциях. Новое руководство в Ниамее решило пересмотреть соглашения, что привело к судебным тяжбам и остановке добычи. Затем, в 2025 году, был подписан меморандум о сотрудничестве с «Росатомом».

Можно предположить, что нигерийские генералы планировали заменить Orano на российские компании легко и быстро. На практике же это привело к логистическому тупику. Сложности есть не только с добычей и складированием урана — непонятно и как его вывозить. Раньше это делалось через дружественный Франции Бенин, но сегодня граница с ним фактически закрыта. Попытка переворота в Бенине в декабре 2025 года, в причастности к которой подозревали Россию, не увенчалась успехом. 

В отличие от уходящей Франции и приходящих Китая, Индии, Турции и монархий Залива, у России нет других предложений, кроме военной поддержки действующего режима, нет умения работать в современной Африке в рамках программ развития, хотя и есть заявления об их возможном запуске. 

История с добычей урана в Нигере хорошо показывает, что даже в тех областях, где у российских компаний потенциально сильные позиции, возникающие препятствия не компенсируются симпатиями военной хунты. При этом, например, основные операторы связи в регионе по-прежнему входят в международные группы без участия России.

В итоге Сахель находится в тупике. Военные правительства не спешат организовывать выборы, опасаясь утраты власти. Противостояние с джихадистами идет без явных успехов, а межэтнические конфликты сохраняют свою остроту. Существует серьезная угроза, что если радикальные группировки создадут здесь халифат, это будет структура по образцу ИГИЛ, не признающая никаких границ. Это не будет выглядеть так, как в Афганистане, где Талибан, устанавливая порядки внутри страны, отдавал себе отчет в наличии границ и соседей, готовых эти границы защищать, и в этом смысле мог считаться локальным явлением. 

При этом высокая рождаемость приводит демографическую ситуацию во взрывоопасное сочетание растущей безработицы и низкого среднего возраста жителей. Положение дел частично смягчается ростом эмиграции — в основном в направлении ЕС. Но даже те, кто не смог попасть в Европу, стараются осесть в странах Магриба или Ближнего Востока. При этом речь идет не о свободном исходе, но о крайне рискованном предприятии в условиях криминального трафика по таким местам Сахары, где не действуют никакие законы. Очевидно, что молодежь стран Сахеля не будет желанными гостями не только в Европе, но и в более развитых регионах Африки. Отсутствие жизненных перспектив ставит молодых людей перед скудным выбором между попыткой эмиграции, радикальным исламом или преступными группировками.

Дестабилизация по периметру Сахеля происходит как бы сама собой и угрожает прежде всего более благополучным странам Гвинейского залива. Кот-д’Ивуар, Гана, Бенин, Нигерия и Камерун ощущают это давление на своих северных границах, и попытка переворота в Бенине в декабре 2025 года может считаться одним из признаков расширяющейся зоны политического хаоса. Сахель рискует превратиться в воронку нестабильности, которая уже проецирует угрозы на соседние государства Гвинейского залива. И без комплексной международной поддержки, которой пока не наблюдается, преодолеть этот кризис региону будет крайне сложно.