В 2022–2024 годах в России от домашнего насилия погибли не меньше 3 тысяч женщин, свидетельствуют подсчеты правозащитников и данные, которые передает Россия в ООН. Эти цифры, вероятно, далеко не полные. Война в Украине приведет к еще бóльшему росту насилия: вернувшиеся с фронта превращаются в угрозу для своих жен и сожительниц. Российское государство частично декриминализовало домашнее насилие, а правоохранительные органы неохотно возбуждают дела по подобным заявлениям. В то же время борющиеся с проблемой правозащитные и феминистские организации подвергаются репрессиям. Но даже в этих сложных условиях они продолжают укрывать в шелтерах женщин, оказавшихся в кризисной ситуации, и добиваться судебного наказания для их мучителей.
Он вернется «бить и убивать»
27 января 2026 года в Иркутске участник войны против Украины 32-летний Роман Мичурин решил подкараулить свою жену. Из-за постоянных побоев и издевательств она попросила убежища в кризисном центре благотворительного фонда «Оберег». Центр помогает женщинам с детьми, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Жену в тот день Роман так и не встретил. Но вместо нее ему попалась под руку 42-летняя Елена, соседка жены по комнате в кризисном центре.
Угрожая ножом, Роман взял Елену в заложники и силой увел в свою квартиру. Приехавшие на вызов силовики пять часов держали квартиру Мичурина в осаде, вели с ним переговоры, предлагали сдаться и вернуться на фронт. Мужчина в ответ требовал, чтобы они застрелили его жену и прислали ему видео того, как она умирает. Взять квартиру штурмом силовики так и не решились. В итоге Роман задушил Елену, после чего сдался полиции. Две дочери Елены шести и двенадцати лет остались сиротами.
Первое убийство Роман Мичурин совершил еще в 15 лет, зарезав соседа по коммунальной квартире, 30-летнего слесаря Александра Мошкова, который приревновал подростка к своей жене. Затем Мичурина еще трижды судили за насилие, хранение наркотиков и порчу имущества. Но всякий раз, получая условный срок, он оставался на свободе. Знакомые с ним женщины свидетельствуют о его феноменальной ревнивости и жестокости.
Когда на Мичурина завели очередное уголовное дело за попытку задушить девушку, которая решила с ним расстаться, он испугался реального срока и предпочел записаться добровольцем на войну с Украиной. Несколько месяцев спустя его ранило осколком. Отлежавшись в госпитале, он должен был пройти медкомиссию и отправиться на фронт. Но Мичурин дезертировал и вернулся в Иркутск, где работал водителем, и в очередной раз женился.
Свою новую жену Мичурин на почве ревности избивал до кровоподтеков во всю спину, душил проводом, колол ножом. Один раз вонзил ей нож в ногу. Женщина неоднократно пыталась спастись от жестокого супруга, уходила от него в кризисный центр вместе со своим ребенком от предыдущего брака, но каждый раз снова возвращалась к Мичурину.
Свою новую жену Мичурин на почве ревности избивал до кровоподтеков во всю спину, душил проводом, колол ножом
В свою очередь работники центра по меньшей мере 10 раз сообщали в полицию о неадекватном человеке, но полицейские предпочитали ограничиваться профилактической беседой. Сама женщина заявления на Мичурина не писала: по мнению директора «Оберега» Александра Соболева, одновременно из страха и из желания сохранить семью. Удивительно, но история Мичурина не заинтересовала даже военную прокуратуру, которая подтвердила работникам «Оберега», что Роман находится в розыске, но самостоятельно его искать не пожелала.
Потом случилась трагедия с Еленой, после которой об «Обереге» заговорили далеко за пределами Иркутской области. Но люди, лично знавшие Романа Мичурина, сомневаются, что он понесет наказание за это убийство. Они уверены, что тот опять запишется на фронт, а потом вернется в Иркутскую область и продолжит «бить и убивать».
Случившееся в Иркутске выявило сразу несколько проблем. Российское государство не предпринимает эффективных мер для борьбы с домашним насилием. Вследствие этого тысячи женщин каждый год лишаются жизни и здоровья. В стране не хватает шелтеров, то есть убежищ, куда может обратиться женщина, оказавшись в сложной жизненной ситуации. А безопасность существующих полиция не обеспечивает в должной мере.
Правозащитники ожидают, что в ближайшие годы с войны вернутся сотни тысяч людей с искалеченной психикой. Это приведет к колоссальному всплеску преступлений на бытовой почве. Тогда вся система помощи жертвам домашнего насилия рискует захлебнуться от количества пострадавших.
Государство на стороне насильников
Опрошенные The Insider эксперты сходятся в том, что официальные данные на тему домашнего насилия не отражают реальных масштабов этой проблемы в России. В стране отсутствует закон о профилактике домашнего насилия, а следовательно, нет и официального определения того, что именно следует таковым насилием считать.
Преступления против женщин не попадают в официальные сводки МВД о «семейно-бытовом насилии», если они совершаются партнером, с которым жертва не состоит в законном браке. В статистику не попадают и случаи, в которых дело обошлось без приговора суда. Еще в 2017 году Владимир Путин частично декриминализовал домашние побои, переведя их в категорию административных правонарушений, если насилие не повлекло за собой никаких последствий и совершалось впервые.
В отсутствие полноценной официальной статистики экспертам приходится собирать данные самостоятельно. В рамках проекта «Алгоритм света» специалисты Консорциума женских неправительственных организаций проанализировали судебную практику по делам, связанным с убийством и причинением тяжкого вреда здоровью.
По их данным, в 2022–2023 годах не менее 2284 женщин (66% из всех убитых россиянок) погибли в результате домашнего насилия. В подавляющем большинстве случаев (2123 приговор) женщину убил ее партнер.
Эти показатели, как проанализировал «Алгоритм света», остаются более-менее стабильными с 2011 года, за исключением кратковременного всплеска в 2020–2021 годах. Именно тогда, в период ковидной самоизоляции, доля убитых в результате домашнего насилия женщин выросла до 70,9–71,7%. Получается, что самое опасное место для женщины в России — ее собственный дом.
Самое опасное место для женщины в России — ее собственный дом
При этом лишь в экстремальных случаях семейное насилие доходит до убийств. Сталкинг, угрозы жизни и здоровью, избиения и сексуализированное насилие — с этими ситуациями активистам, защищающим права женщин, приходится сталкиваться гораздо чаще.
«Количество обращений к нам выросло, — говорит российская правозащитница Софья <фамилия не указывается в целях безопасности — The Insider>. — И по-прежнему превалируют обращения, связанные с насилием в партнерских, семейных отношениях. С другой стороны, судя по моей практике, женщины чаще отказываются идти до конца и реже подают заявления. Они больше не верят в систему. Боятся, что огласка приведет к буллингу».
Правоохранительные органы действительно неохотно возбуждают подобные дела, а иногда и вовсе идут навстречу преступникам, говорит Софья:
«Много раз нам доводилось сталкиваться с ситуациями, когда полиция отказывалась принимать заявления о побоях. В итоге через жалобы в прокуратуру, на имя начальника полиции удается все-таки эти отказы оспорить. Тогда возбуждается уголовное дело. А сколько таких дел было бы открыто без помощи правозащитников?
В МВД могут специально не совсем нормально заполнять карточки статистического учета, что-то вообще теряется. А ведь из всего этого складывается картина домашнего насилия. Поэтому ситуация на самом деле гораздо хуже, чем мы ее себе представляем».
Северный Кавказ лидирует по домашнему насилию
В начале 2025 года проект Ad Rem, помогающий женщинам и детям в ситуациях насилия и дискриминации, представил доклад, основанный на анализе 75 конкретных случаев из практики правозащитников, а также серии интервью с юристами, адвокатами и сотрудниками кризисных центров. Подавляющее большинство случаев, с которыми работала команда Ad Rem (72 из 75), относится к Северному Кавказу (Чечне, Дагестану и Ингушетии), где действуют более патриархальные традиции.
Правозащитники пришли к выводу, что государственные органы, вместо того чтобы защищать от насилия женщин, систематически выступают на стороне их мучителей. Женщин на Северном Кавказе избивают и истязают, принудительно выдают замуж и шантажируют изъятием детей.
В силу региональной специфики суды почти всегда встают на сторону отца в случае бракоразводного процесса. Фактически, в регионе сформировался единый механизм из судов, органов опеки, приставов и муфтията, который помогает насильникам лишать своих жертв свободы.
Если женщина обратится в полицию, силовики с наибольшей вероятностью встанут на сторону не жертвы, а ее родителей и мужа. Если она попробует бежать, ее объявят в розыск как пропавшую без вести. Как объяснил The Insider юрист из Ad Rem, специализирующийся на женских делах, в таких ситуациях не помогают «ни видеообращение самой девушки о том, что она ушла добровольно, ни факт, что она совершеннолетняя, ни ее заявление, ни личный приход в полицию… на это все закрывают глаза и безосновательно объявляют ее в розыск».
Если женщина обратится в полицию, силовики с наибольшей вероятностью встанут на сторону не жертвы, а ее родителей и мужа
Зачастую против беглянок возбуждают уголовные дело по ложному обвинению в краже денег или драгоценностей. Именно так родные поступили с 21-летней Айной Манькиевой из Ингушетии, инвалидом по зрению. В апреле 2025 года девушка бежала из дома, не вынеся постоянных побоев. Мать написала против нее заявление о краже 20 тысяч рублей. Айну задержали в Москве и могли бы вернуть домой, если бы правозащитникам и прессе не удалось всколыхнуть огромную волну общественной кампании в ее поддержку.
Но далеко не все истории имеют столь же позитивный финал. Так, летом 2023 года полицейские задержали по подозрению в краже материнских украшений 26-летнюю Седу Сулейманову, бежавшую из Грозного, где ее собирались выдать насильно замуж. В итоге полиция доставила ее обратно в Чечню. Там девушка, по всей очевидности, стала жертвой «убийства чести».
В октябре 2025 года в Ереване убили 23-летнюю чеченку Айшат Баймурадову, бежавшую от насилия (в том числе сексуализированного), которому она подвергалась с детства. Как выяснили правозащитники, Айшат приходилась дальней родственницей Рамзану Кадырову, а ее муж тренировал в стрельбе чеченских военных.
Систематическое давление на Северном Кавказе оказывают не только на самих женщин, но и на правозащитников и активистов, осмелившихся им помогать. Например, одна из правозащитниц рассказала Ad Rem, что муж девушки, которой она помогла несколько лет назад, все это время продолжает преследовать ее с доносами и угрозами.
Правозащитнице также угрожают, что отрежут голову ее сыну, и напоминают ей, что знают, в какую школу ходит ее внучка. Собеседница не верит, что кто-то действительно воплотит эти угрозы в жизнь, но получать подобные угрозы само по себе неприятно.
Правозащитнице угрожают, что отрежут голову ее сыну, и напоминают ей, что знают, в какую школу ходит ее внучка
Специалисты Ad Rem тоже предупреждают о грядущем росте домашнего насилия в связи с возвращением участников войны с Украиной. Профильные организации до сих пор не зафиксировали всплеска соответствующих обращений. В Ad Rem объясняют: этот тренд в полной мере станет заметен только после полноценной демобилизации. Кроме того, женщины боятся получить уголовное наказание за «дискредитацию» армии и не верят, что можно будет добиться правосудия.
Отдельные опасения у экспертов вызывают созданные в 2023 году правовые механизмы, которые позволяют обвиняемым и осужденным по уголовным статьям, в том числе связанным с насилием, полностью избежать наказания, записавшись на войну.
«В нашей практике стало больше обращений, связанных с невозможностью привлечь к ответственности участника СВО. Такие люди возвращаются домой после ранения, а потом начинают заниматься сталкингом, избивать, выносить окна, — объясняет Софья. — Полиция в этих ситуациях бездействует, и следователи говорят, что ничего сделать не могут, поскольку эти люди уходят обратно на фронт, заранее переподписав контракты. Бывают случаи, когда человек уже с фронта шлет угрозы. Так, одной девушке бывший муж, находясь в зоне боевых действий, писал разные неприятные сообщения в WhatsApp».
Как устроен шелтер и кого он защищает
Важный фактор в борьбе с домашним насилием — доступность системы шелтеров, где женщина могла бы спрятаться от агрессора.
Количество кризисных центров, доступных сейчас в России, по разным подсчетам, не превышает полутора сотен. Это на порядок меньше, чем требуется для страны со 140-миллионным населением в соответствии с рекомендациями Совета Европы.
Шелтеры распределены по территории страны неравномерно. Где-то на целый крупный регион приходится лишь одно или два убежища. Например, на территории всей Якутии действует только приют для женщин с детьми фонда «Дети Саха-Азия». Раньше жертвам домашнего насилия помогало еще и сообщество «Ты не одна, с тобой Якутия». Но 1 апреля 2026 года оно объявило о закрытии из-за нехватки ресурсов. Согласно интерактивной карте проекта «Аистенок», только один кризисный центр для женщин, рассчитанный на 15 койко-мест, существует в Коми и всего два — на территории Ханты-Мансийского автономного округа (ХМАО-Югра).
Кроме того, у государственных и частных центров есть своя специфика. Частные больше страдают от критического недостатка финансирования. А в государственных могут работать очень консервативные психологи, которые станут убеждать женщину примириться с мужем и сохранить семью даже в ситуации предельно отвратительной формы абьюзивных отношений. В шелтерах, аффилированных с РПЦ, психолога и вовсе может заменять священник. Кроме того, в государственных центрах могут не брать людей с ВИЧ, а в Москве принимают только с постоянной регистрацией и пропиской.
Директор одного из российских шелтеров Инга <имя изменено в целях безопасности — The Insider> работает в этой сфере с начала 2010-х годов. Она отмечает, что, вопреки стереотипам, чаще всего обратившиеся за помощью женщины происходят не из маргинализованных слоев общества. Это врачи, медсестры, юристки, дизайнеры, а еще беженки или мигрантки, которых из-за отсутствия регистрации не заселят в государственном кризисном центре. А вот женщины из нижних слоев общества чаще терпят насилие до последнего, стремясь сохранить семью.
«Мы работаем с довольно широким спектром пострадавших: это могут быть женщины, пострадавшие от насилия в браке, от траффикинга, и оказавшиеся в ситуации, где существует угроза жизни, — перечисляет она. — После 2022 года очень сильно уменьшилось финансирование, потому что международные организации ушли с нашего рынка и с ними в принципе стало опасно работать. Конкуренция же за российские гранты возросла неимоверно. Люди работают и даже перерабатывают чаще всего за очень маленькую зарплату или вообще на голом энтузиазме. Мы стараемся выживать. А что еще делать?»
Сейчас организация Инги обрабатывает от 45 до 60 профильных запросов в месяц. Далеко не все из них закончатся предоставлением убежища — иногда речь идет о перенаправлении или только о консультации.
С 2022 года количество ежемесячных запросов увеличилось примерно на 30–40%. При этом заселять больше людей активисты, разумеется, не стали, поскольку количество мест в шелтере осталось прежним. «Непоместившихся» людей перенаправляют в государственные приюты, с которыми активисты находятся в постоянном контакте. В последние 8 месяцев, правда, там тоже начали отвечать, что у них закончились свободные места, хотя раньше такой проблемы никогда не возникало.
С 2022 года количество ежемесячных запросов приютить в шелтере увеличилось примерно на 30–40%
Еще один процесс, на который Инга не может не обратить внимания, — это рост числа обратившихся к ней за помощью женщин с проблемами психиатрического характера. Она склонна связывать это напрямую с тем, что ковидная самоизоляция, а затем и последовавшая за ней полномасштабная война серьезно пошатнули ментальное здоровье россиян. Стрессовая ситуация, связанная с насилием в семье, и финансовая незащищенность, с которой приходится сталкиваться при уходе от насильника, безусловно, не способствуют душевному равновесию.
Инга с сожалением констатирует, что для помощи таким женщинам у шелтера просто нет ресурсов:
«Такой подопечной сложно проживать в приюте, потому что все окружающие ей кажутся врагами или предателями, перешедшими на сторону ее обидчика. Они впадают в параноидальные состояния, им кажется, что за ними постоянно следят. Мы не знаем, что с этим делать, и, к сожалению, наблюдается тенденция только к увеличению подобных случаев.
Связываться с государственной психиатрией и ложиться в стационар люди не хотят, поскольку боятся, что у них отберут права и лишат возможности устроиться на работу. Это печальная история. И потом: если муж оказался абьюзером, а женщина не выдерживает и ее нужно госпитализировать, то куда денутся дети на этот период? У нас же дети не могут находиться без мамы».
Доводилось в этом шелтере укрывать и жен фронтовиков на время отпуска их мужа, а также тех, чей супруг оказался комиссован по здоровью, говорит Инга: «Такой человек способен создать невыносимую для жизни обстановку. Возвращаясь с войны, он может привезти с собой оружие. Угрозы подбросить гранату уже встречались».
Кроме того, в центре предупреждают женщин, что они не имеют права сообщать адрес шелтера мужьям, от которых они сбежали. Но бывали случаи, когда подопечные нарушали это правило: «Тогда мы просим женщину либо соблюдать протоколы, либо покинуть шелтер, потому что в противном случае она не только себя, но и всех нас подвергает опасности».
После трагедии в Иркутске схожие опасения испытывают администрации многих шелтеров по всей России. У центров нет денег на то, чтобы полноценно обеспечить безопасность своих постояльцев. Все, что они могут сделать, — это в лучшем случае поставить тревожную кнопку.
Репрессии в адрес активистов
Домашнее насилие не только российская проблема. Так, в 2011 году 46 стран Европы подписали Стамбульскую конвенцию о борьбе с домашним насилием (позже из нее вышли Турция и Латвия). Одна из ключевых рекомендаций этого документа — обеспечить круглосуточные линии поддержки. Россия отказалась войти в число подписантов, поскольку положения конвенции, по мнению властей РФ, не соответствуют «традиционным нравственным и семейным ценностям».
Глава комитета Совфеда по конституционному законодательству и госстроительству Андрей Клишас заявил, что в России не нашли свой путь борьбы с домашним насилием, который получил бы поддержку в разных слоях общества. Принятие соответствующего закона, по словам сенатора, воспринимается многими как вмешательство государства в дела семьи и даже может навредить жертвам насилия сильнее, чем им помочь: «Когда мужчина избил женщину и получил огромный штраф и потом из семейного бюджета штраф достали и отдали государству, как это помогло женщине? Или давайте представим, что его отправили в колонию. И что дальше она с этим делает, с его детьми, сколько он заработает в колонии, как он будет содержать семью?»
Директор шелтера Инга отмечает, что аргументы против закона о домашнем насилии очень напоминают страх перед ювенальной юстицией, который объединяет многих российских консерваторов:
«Люди же очень боятся вмешательства государства в семью, того, что оно придет и кого-то заберет. Что дети станут ходить и жаловаться в ювенальную юстицию на то, что родители не купили им смартфон, а потом оттуда будут приходить и детей изымать. Это все, конечно, полная ерунда.
Домашнее насилие — это не про то, что просто произошла какая-то драка. Бывают семьи, в которых муж с женой дерутся, но такого мужчину не назовешь насильником, потому что супруги находятся на равных и никто никого не боится. Домашнее насилие — это всегда история про власть, про психологическое принуждение и контроль, когда абьюзер начинает обращаться со своей жертвой как с объектом».
Иногда насильники годами выстраивают ситуацию, в которой жертва оказывается в полной финансовой и эмоциональной зависимости от них. Сначала абьюзер очень красиво за женщиной ухаживает, затем постепенно изолирует от семьи и подруг и, наконец, начинает избивать. Процесс этот обычно сильно растягивается во времени, и помочь попавшей в подобную историю едва ли возможно без системы доступных убежищ.
Российские власти не только декриминализуют домашнее насилие и блокируют законопроекты о противодействии ему, но и преследуют активистов, работающих с его жертвами. В декабре 2020 года «иностранным агентом» признали фонд «Насилию.нет», крупнейшую российскую организацию, защищавшую жертв домашнего насилия.
Как утверждала его руководительница Анна Ривина, сделано это было на 95% именно из-за того, что российским властям не нравилась лоббистская деятельность фонда в поддержку закона о домашнем насилии. Еще на 5% — из-за «пропаганды ЛГБТ».
В феврале 2023 года «иностранным агентом» объявили персонально и саму Анну Ривину. Даже в условиях военного времени организация продолжала работать. Но сначала ее лишили возможности проводить мероприятия, затем отрезали от любых источников финансирования, кроме донатов. В результате в октябре 2025 года фонд «Насилию.нет» вынужден был объявить о закрытии. Уже после этого группа его сотрудниц обвинила в систематическом психологическом насилии и создании невыносимых условий труда саму Анну Ривину.
«Изначально у нас дело обстояло так: если ты работаешь в благотворительной организации, которая оказывает помощь, то публично высказываться на политические темы ты уже не можешь, — рассказывает фемактивистка, организатор проекта „Ребра Евы“ Леда Гарина. — А с 2022 года уже любая активность начала подавляться». Например, в феврале этого года «иностранным агентом» признали «Открытое пространство», важный центр психологической помощи.
У проекта «Ребра Евы» существовал свой центр помощи. Он оказывал психологическую помощь и проводил множество мероприятий в разных форматах: фемшколы, выездные университеты, кинофестивали, обучение перформансу, лекции, группы поддержки для женщин, которые столкнулись с насилием.
«Это все невозможно сделать онлайн, — говорит Леда. — И кроме того, за две недели до начала войны за нами установили слежку, постоянно ходили вокруг и около, и было понятно, что если мы сейчас не уедем и не закроем пространство, то у нас будут большие проблемы».
В условиях новой политической реальности, по словам активистки, когда феминизм оказался фактически криминализован, некоторые организации смогли перестроиться и сохранить свою деятельность в России. Шелтеры продолжают работать, поскольку они не делают никаких политических заявлений и никак не мешают государству.
С ЛГБТ-шелтерами дело обстоит сложнее. Организациям такого рода приходится маскироваться под нечто максимально безобидное — вплоть до кружков вязания. «Это не значит, что ЛБГТ не смогут получить поддержку. Это значит, что им придется очень сильно ее поискать», — поясняет собеседница.
Но все же проблема, которой занимаются активисты, волнует россиян. Написанная юристом Полиной Бурлаковой петиция «Принять закон о противодействии домашнему насилию» набрала на платформе «Российская общественная инициатива» (РОИ) необходимые для ее рассмотрения на федеральном уровне 100 тысяч голосов. Феминистки из разных городов России отреагировали на эту инициативу флэшмобом: они выкладывали фотографии с плакатами в поддержку Бурлаковой.
Экспертный совет РОИ оценил инициативу положительно, направив в Минюст, МВД и другие профильные ведомства рекомендации о введении охранных ордеров для пострадавших от насилия. Это значит, что осужденным за это преступление законодательно запретят приближаться к пострадавшим.
