От инцелов до погромщиков. Как экономическая необустроенность и психологическое отчуждение привели к всплеску подросткового экстремизма

В общественном сознании экстремизм в западных странах ассоциируется чаще всего с исламским фундаментализмом, но проблема именно этого сегмента часто преувеличивается. Доля мусульман в Западной Европе, как-либо связанных с радикальными организациями, по разным оценкам, в том числе консервативным, составляет менее 1% сообщества, которое в ЕС насчитывает 19 млн человек. 

И даже из этого одного процента преобладающее большинство не совершало реального насилия. Исследователи радикализации разделяют ее на когнитивную, то есть принятие фундаменталистских или исключающих убеждений, и поведенческую — участие в насилии или его поддержку. Эти два понятия не имеют четкой взаимосвязи: в подавляющем большинстве случаев первое не ведет ко второму.

При этом опрос, проведенный в 2021 году среди 8 тысяч жителей Швейцарии в возрасте около 17 лет, показал, что уровень согласия с заявлениями исламских экстремистов ниже, чем в случае с право- и леворадикалами. Авторы исследования пришли к выводу, что радикализация молодежи носит именно когнитивный характер и лишь по ней нельзя спрогнозировать реальное террористическое поведение.

Несмотря на то что джихадистские атаки остаются угрозой как в Европе, так и в США, наиболее быстро растущий «подвид» экстремизма — крайне правый. Согласно Глобальному индексу терроризма международного Института экономики и мира (IEP), c 2014 по 2020 годы рост ультраправого экстремизма среди молодежи на Западе составил 250%. 

Что характерно, все чаще экстремистами оказываются именно молодые люди, действующие независимо: почти 92% терактов за предыдущие пять лет были совершены одиночками. В 2025 году дети и подростки были подозреваемыми почти в половине (42%) всех расследований, связанных с терроризмом в западных странах. В Великобритании статистика МВД свидетельствует о рекордном росте числа арестов подростков за терроризм: с 3% в 2002–2003 годах до 19% в 2023 году. Во Франции число несовершеннолетних, привлеченных к ответственности, составило пятую часть всех подобных дел в стране.

По данным британской программы предотвращения терроризма Prevent за 2024–2025 годы, приведенным в том же отчете, 21% склонных к радикализации лиц разделяли крайне правые взгляды, 10% — исламистские, а 34% вовсе не выражали явной политической позиции.

К сожалению, эти тренды отслеживаются по всему миру: молодежь действительно значительно чаще пытается прибегать к насилию и актам террора, чем раньше; эти попытки в большинстве своем проваливаются и к тому же не имеют никакой идеологической подоплеки; но речь, к сожалению, все-таки идет вовсе не об «эджи» твитах или шутках в дискорде, а о реальном насилии.

В Великобритании официальная статистика МВД свидетельствует о росте числа арестов подростков и детей за преступления, связанные с терроризмом: с 3% от общего количества (8 арестов) в 2002–2003 годах до 19% (42 арестов) в 2023 году — он стал рекордным по числу арестов молодежи за террористическую деятельность за все время ведения статистики. 

Во Франции число несовершеннолетних, привлеченных к ответственности за террористические преступления, выросло с двух в 2022 году до 15 в 2023-м и 18 в 2024-м, составив теперь пятую часть всех подобных дел в стране. Согласно последним данным Европола по всему ЕС, почти каждый третий задержанный за преступления, связанные с терроризмом, в 2024 году был несовершеннолетним или молодым человеком; при этом доля молодежи и несовершеннолетних в общем числе расследований, связанных с терроризмом в Европе и Северной Америке, с 2021 года выросла примерно втрое, достигнув 42% в 2025 году.

Причем это касается не только одиночных и лишенных идеологии атак, но и, так сказать, профессиональных трендов: например, если в начале 2000-х джихадистские группировки практически никогда не прибегали к вербовке несовершеннолетних, начиная с 2015 года практически каждый год наблюдается как минимум один план, вовлекающий детей и подростков.

Механизмы вербовки в террористические группы принципиально отличаются от ненасильственной, когнитивной радикализации. Американский Центр по борьбе с терроризмом в Вест-Пойнте (CTC) описывает трехэтапный метод, который использовало «Исламское государство» для вербовки молодежи в период пика своей военной активности. 

Во-первых, ИГ вовлекало матерей в радикализацию собственных детей. Во-вторых, пропаганда группировки изображала боевиков одновременно жестокими и нежными, создавая таким образом привлекательный образ мужественности. В-третьих, медиаканалы организации подавали крайнее насилие как «развлечение» — через стримы, записи казней и кадры боевых действий. 

Аналитики CTC отмечают, что разработанные ИГ учебные программы для детей и подростков были профессионально подготовлены, с педагогическими подходами, близкими западным, но при этом в обычные школьные предметы намеренно вплетались темы насилия и апокалипсиса.

Однако методы вербовки ИГ и других террористических организаций едва ли затрагивают подавляющее большинство западной мусульманской (и не только) молодежи. В данном случае механизм более тонкий и ближе к обычному процессу формирования идентичности подростков в условиях стресса. 

Сингапурский исследователь терроризма Кумар Рамакришна в своем анализе молодежной радикализации обращает внимание на то, что эмоциональный центр мозга созревает быстрее, чем префронтальная кора, отвечающая за контроль импульсов и рациональное суждение. Подростки проходят период «стремления к абсолютной уверенности», которую могут обеспечить в том числе экстремистские идеологии. Принадлежность к дискриминируемым сообществам усугубляет этот эффект.

На механизмы формирования приверженности радикальным идеологиям в значительной степени повлияло развитие технологий. В опубликованном в 2025 году обзоре американского Центра Суфана, который изучает терроризм и вооруженные конфликты, отмечается, что процесс радикализации в прошлом мог разворачиваться в течение месяцев или лет, а теперь занимает дни или даже часы из-за алгоритмов соцсетей, распространения эмоционально заряженного контента и изолирующего эффекта онлайн-сообществ. По последним данным, согласно все тому же Глобальному рейтингу терроризма, среднее время от первого знакомства с экстремистскими материалами до окончательной радикализации сократилось с примерно 18 месяцев в 2005 году до нескольких недель в 2026 году.

Важно отметить, что в обзоре это рассматривается как общая черта современной радикализации, а не как исключительно исламистская: «Правый экстремизм, левый экстремизм, нигилистический (или экстремизм а-ля „винегрет“ — всего понемножку), а также исламистский экстремизм используют социальные сети для того, чтобы воздействовать на молодежь и радикализировать ее».

Если же попробовать на минуту забыть о безопасности, терроризме и страшном ИГ и спросить социальных психологов о том, что вообще предсказывает смещение человека в сторону религиозного экстремизма, то предстанет гораздо более последовательная — и вполне обыденная — картина. Она по своей механике почти не отличается от того, что предсказывает любую радикализацию молодежи: не только мусульманскую, но и христианскую, левую или правую.

В 2013 году группа исследователей из Нидерландов опубликовала работу, основанную на опросах молодых голландских мусульман. В ней выделили три ключевых фактора, влияющих на процесс радикализации: это персональная жизненная неопределенность, ощущение несправедливости и угрозы своей социальной группе. 

От этих переменных зависит формирование чувства превосходства или исключительности собственной группы, недоверия к власти, социальной отчужденности. Перечисленное предсказывает терпимость к насилию со стороны представителей «своей» группы, далее — уже собственные насильственные намерения, а в конце концов — и действия.

Это объясняет заметную корреляцию между тяжелым детством и радикализацией, которую показывает Глобальный рейтинг терроризма 2025 года и в соответствии с которой 87% радикализованных несовершеннолетних имели в анамнезе случаи родительского пренебрежения или психологического насилия, а 77% переживали частичную беспризорность. Значительную роль играет и экономический пессимизм. Растущее социальное неравенство, даже когда оно не затрагивает человека напрямую, провоцирует ощущение несправедливости и становится первым шагом к экстремистским идеологиям.

Другой нидерландский исследователь Майкель Веркуйтен в своем обзоре от 2018 года отмечает, что внутригрупповая и межгрупповая динамики, в том числе в социальных сетях, влияют на радикализацию сильнее, чем религия. Более того, он отмечает, что религиозный фон радикализованных лиц часто скуден или сложился недавно: многие сторонники исламистских движений получили образование в светских школах, а некоторые и вовсе воспитывались в христианской вере. Другими словами, религиозный фундаментализм часто является скорее симптомом радикализации, а не ее причиной.

Ощущение несправедливости и враждебности со стороны общества — один из самых важных факторов формирования экстремистских убеждений. Рост же ксенофобной и антиисламской риторики на Западе можно рассматривать не только как реакцию на радикализацию мусульманской молодежи, но и как одну из ее причин.

Наиболее наглядно этот тезис проиллюстрировал в 2021 году турецкий социолог Айхан Кая. Он провел 160 углубленных интервью с молодыми мусульманами и участниками праворадикальных движений из Бельгии, Германии, Франции и Нидерландов. Кая пришел к выводу, что в обеих группах к радикализации привели не цивилизационные, культурные и религиозные различия, а общее социально-экономическое, политическое и психологическое отчуждение. 

И те, и другие выражают недовольство доступным им языком: у мусульман это честь и религия, у европейцев — национализм и ксенофобия. Динамику между двумя группами Кая назвал сорадикализацией: межгрупповой конфликт, указывает социолог, развивается «посредством циклов взаимных угроз и насилия».

В другом исследовании с участием Айхана Каи, опубликованном в 2023 году, приводятся факторы, способствующие формированию фундаменталистских взглядов у мусульман. Это ощущение отчуждения от господствующей культуры и общества и недовольство политикой и институциями. Опрошенные — молодые мусульмане турецкого и марокканского происхождения, проживающие в Париже и Лионе, — отмечали ксенофобию среди консервативных политиков и прессы. 

Они воспринимали это явление как искусственно навязанную антиисламскую повестку, оторванную от реальности. Исследователи определяют возникающий в таких условиях исламский радикализм как «ответ на национализм», а не самостоятельное религиозное явление.

Все чаще в западных странах молодежь обвиняет в своих экономических проблемах «чужих» — иммигрантов, которых видят как конкурентов в борьбе за стремительно сокращающиеся ресурсы. Враждебность со стороны большинства усиливает внутригрупповую солидарность среди мусульман, которую общественность в свою очередь воспринимает как доказательство их радикализма.

Современная молодежь все чаще оказывается в положении так называемого прекариата — социального класса, характеризующегося не только низкими заработными платами, но и хронической нестабильностью доходов, отсутствием полноценного статуса работника, постоянным стрессом и институциональным отчуждением.

Доля молодых европейцев, занятых на прекарных, нестабильных условиях, сейчас выше, чем тридцать лет назад: среди трудоустроенной молодежи в возрасте 15–24 лет в странах ЕС-15 доля работающих по временным договорам выросла с 25% в 1990 году до 40% в 2008 и 47,6% в 2024 году. Даже чуть старшая молодежь все еще сталкивается с этой проблемой: доля наемных работников в возрасте 15–29 лет со срочными контрактами составляла 33,3%.

С жильем у молодежи тоже непросто. Доля молодых семей, владеющих своим жильем, в период с 2005 по 2018 год снизилась на 21%. Даже среди домохозяйств, где молодые люди полноценно трудоустроены, этот показатель упал с 52,6 до 41,5%, несмотря на то что в целом по всем возрастам уровень владения жильем практически не изменился.

В период с 2010 по 2024 год цены на жилье в ЕС выросли на 55,4%, а стоимость аренды — на 26,7%; быстрее, чем в предыдущие десятилетия. Этот рост особенно тяжело сказался на молодых работниках с низкими доходами и менее надежной занятостью.

Ощущения нестабильности, незащищенности и несправедливости, связанные с нестабильной экономической позицией, нередко приводят к склонности, среди прочего, верить в теории заговора или голосовать за крайне правые партии.

Описанные выше факторы — личная неопределенность, ощущение несправедливости и угрозы своей социальной группе — действуют и в случае других радикальных групп, в том числе христианских. В 2021 году группа швейцарских исследователей пришла к выводу, что христианское вероисповедание в некоторой степени способствует формированию ультраправых взглядов. 

Авторы связывают это явление с послевоенной европейской риторикой «христианского Запада» как маркера национальной идентичности. К подобным нарративам обращаются такие партии, как «Альтернатива для Германии», которые настаивают на «защите христианской цивилизации от ислама».

В риторике ультраправых в США демографические и культурные изменения также подаются как угроза американской национальной идентичности, говорится в опубликованном в 2017 году исследовании «ностальгической депривации». Этот термин означает чувство утраты, вызванное разрушением запомнившегося (или вовсе воображаемого) прежнего социального порядка. Похожие механизмы формируют чувство религиозной исключительности среди мусульманской молодежи: поиск идентичности через «возрождение» идеализированной, «очищенной» версии собственной группы на фоне разочарования текущим положением дел. 

Почему всплеск происходит именно сейчас? В последнее десятилетие в деиндустриализованных городах Европы сформировалась значительная группа молодых людей, переживающих падение социального статуса и сопутствующий кризис идентичности. Это совпало с моментом, когда смартфоны с алгоритмическим подбором контента стали использоваться повсеместно. 

На это наложилось проникновение в политический мейнстрим риторики об «исключительной» жертвенности и цивилизационной угрозе. Их одновременное пересечение в рамках одного поколения и приводит к стремительной радикализации.

Учебные программы ИГИЛ, реальные нападения, совершаемые радикализованными молодыми людьми, конечно, существуют. Но психологический путь к радикальным убеждениям — через ощущение неопределенности, несправедливости, групповой угрозы — практически идентичен, независимо от того, цитирует ли молодой человек Коран, Библию, идеи инцелов или теорию «великого замещения».

Одни жалобы рассматриваются как законные политические проблемы, другие — как угроза безопасности. В исследованиях Айхана Каи житель Роттердама, разгневанный приоритетом предоставления жилья беженцам, и парижанка, недовольная тем, что пресса рассматривает ее хиджаб как угрозу, описывают, по сути, параллельный опыт.