Российская экономика переживает спад? Константин Сонин — о нефти, вкладах и влиянии блокировок на бизнес

Марфа Смирнова: Всем привет. Меня зовут Марфа Смирнова. Это программа «Марфалогия» и сегодня у нас в гостях экономист и профессор Чикагского университета Константин Сонин. Константин, здравствуйте. Рада вас приветствовать в нашем эфире. Давайте сразу начнем с данных, которые меня за последние дни не скажу, что поразили, но хотелось бы услышать ваши комментарии.

В первом квартале 2026 года российская экономика перешла к спаду. Об этом сообщает Минэкономразвития. ВВП сократился на 0,3% по сравнению с таким же периодом 2025 года. Насколько я понимаю, нет пока статистики Росстата, но вот пишут про всё это снижение, про этот спад, издание Re: Russia. Просто процитирую из их материала: «Алармисты из Института народнохозяйственного прогнозирования полагают, что снижение составило не 0,3%, а целых 1,5%». Что, в общем, в пять раз больше. Если этот спад есть, если он там настолько серьезный – полтора процента или все-таки 0,3% – какой из этих цифр вы бы скорее доверяли? И какие основные причины этого спада?

Константин Сонин: Мне кажется, что доверять не стоит никаким из этих цифр, потому что во время войны цифры сообщаются неточно. И главное, что мне кажется, что и Росстат, и Минэкономики, и Центробанк, который подсчитывает эту статистику, не опираются на хорошую модель. У них нет такой модели, которая позволяла бы выдавать точные цифры. То есть это гораздо менее точные цифры, чем то, что мы видели до войны. И я хочу сказать, что большая часть того роста, о котором отчитывались статистические органы в предыдущие два года, – это был рост продукции, оценить увеличение производства которой очень трудно. Это всё, что связано с дронами, ракетами, самолетами. Это так или иначе зашифровано в каких-то статьях бюджета, но весь прирост производства был целиком в военной области. Во всем, что относилось к потреблению людей, к строительству инфраструктуры – везде был либо спад, либо стагнация. Соответственно, то, что мы видим сейчас, – почему-то их статистическая модель стала давать спад, как будто это какое-то падение производства в военной сфере. Не совсем понятно, почему они об этом отчитываются, но это совпадает с общим представлением о том, как устроена динамика российской экономики.

Марфа Смирнова: Если смотреть на эту динамику и не доверять вот этим точным цифрам, всё равно, можно ли с абсолютной уверенностью сказать, что начало этого года с точки зрения спада и стагнации хуже, чем начало предыдущего и позапрошлого?

Константин Сонин: Смотрите, какая проблема с цифрами: она не в том, что мы не доверяем какой-то отдельной цифре. Какой-то отдельной цифре даже в самое лучшее время нельзя доверять. Нужно смотреть на какую-то общую картину. Проблема с российскими данными последних лет в том, что они не бьются между собой. Цифры инфляции не бьются с другими показателями, которые сообщает Центральный банк. Цифры производства не бьются с цифрами грузовых перевозок. Цифры производства и прироста реальных доходов совершенно не бьются с тем, как меняется потребление. Например, год за годом Росстат отчитывается о росте реальных доходов, но абсолютно не видно, куда люди их расходуют. То есть у людей не растут сбережения. У них якобы растут реальные доходы, и при этом они не больше едят, не больше отдыхают, не больше тратят на образование. Так не может быть. Мы тогда начинаем думать – экономисты начинают думать,  – что из этого неправильно. Это непросто сказать.

Мы определенно видим признаки того, что уровень жизни в России снижается, потребление снижается и ухудшается. Люди покупают меньше машин, дольше ездят на старых машинах, меньше едят, меньше ездят в отпуск. Это всё происходит медленно. И то, что в этих официальных цифрах появилось в 2026 году, – это с этим в целом бьется. Но говорить это минус 1,5%, это минус 3% или это плюс 0,2% – нет оснований эти цифры так прямо интерпретировать как какие-то точные данные.

Марфа Смирнова: Есть ли основания доверять еще одной статистике: тут и ФАС, и Росстат сообщили о том, что в 11 регионах России снизились цены как раз примерно на 11%? Среди основных продуктов называются помидоры, творог, картофель, репчатый лук и сметана. Даже если мы не доверяем этим 11%, или 15%, или 30%, – вообще могли ли сейчас реально снизиться цены на какую-то продукцию в магазине?

Константин Сонин: Я бы сказал, что могли. Даже при том, что инфляция в России высокая, выше официальной, но при этом цифры на отдельные продукты колеблются так сильно, что в принципе такое может быть. Нельзя сказать, что цены на помидоры не могли упасть на 10% где-то. Могли упасть по сравнению с предыдущим годом, могли упасть по сравнению с предыдущим месяцем, но в принципе, данные Росстата – это единственный способ проверить. Можно посмотреть, например, что люди в этих местах говорят в соцсетях. Можно посмотреть, как у людей там цены упали. Стали больше покупать помидоров? Если это просто снижение цен, то это должно было бы вызвать и большее потребление в этом месте. Если нет, то тогда, может быть, действительно цифры неправильные.

Марфа Смирнова: Просто вспоминается в связи с помидорами весь этот алармизм, если это был алармизм, вокруг повышения цен на огурцы. Тогда мы активно обсуждали, что огурцы подорожали до 500–600 рублей. А сейчас как будто бы на новость про то, что какие-то продукты дешевеют, экономисты уже обращают внимание меньше.

Константин Сонин: Конечно, нет вопроса в том, что мы очень избирательно обращаем внимание на разные показатели. Так же точно правда, что с кем ни поговоришь, с кем ни спишешься, – все, кроме знакомых миллиардеров и мультимиллионеров, никто не говорит, что стало жить лучше или что стали есть больше, или что стали ездить в более хорошие отпуска, или стало дешевле нанимать репетитора детям. Никто про это не говорит. Соответственно, мы пытаемся увидеть какие-то объективные показатели, которые бьются с той не менее объективной картиной, которая получается из разговоров со знакомыми или из опросов социологов.

Марфа Смирнова: Почему, как вам кажется, российским экономистам запретили прогнозировать цены на продукты и бензин?

Константин Сонин: Я не слышал эту новость. Я не знаю, зачем.

Марфа Смирнова: Это The Moscow Times сообщает, причем со ссылкой на тот же ФАС, который я только что вам цитировала.

Константин Сонин: Мне кажется, что в период, когда дела идут плохо, а нет сомнений, что у Путина и правительства дела идут не так, как им бы хотелось, им также еще хочется, чтобы мир был бы вокруг поприятнее и чтобы не говорили негативных вещей. Мне кажется, этот запрет связан с таким простым психологическим эффектом. Понятно, что прогноз экономиста, даже самого известного, даже самого великого, никак не может повлиять на то, что происходит в экономике,– вообще. Нет таких каналов влияния. Поэтому, мне кажется, это чей-то психологический комфорт, когда запрещают прогнозировать.

Марфа Смирнова: Я еще слышала такой аргумент, что сами продавцы могут из-за этих прогнозов, опять же, это какой-то психологический эффект, начать с этими ценами играть – повышать или понижать. Или это неверно?

Константин Сонин: Мне кажется, это сказка. Мне кажется, пытались много раз уловить какие-то следы того, что прогнозы влияют на реальность. Но я не слышал, чтобы это хоть кто-то как-то установил. Понимаете, высказывания чиновника, высказывания расследователя коррупции могут на что-то повлиять в реальном мире, но прогноз просто не может повлиять ни на что. Это миф, что прогноз может на что-то повлиять.

Марфа Смирнова: Давайте поговорим немножко про бизнес. Наверное, скорее про малый бизнес, который сейчас больше остальных страдает в последнее время в связи с блокировкой интернета. Дмитрий Песков заявил, что меры поддержки для бизнеса не рассматриваются, меры по ограничению интернета принимаются необходимые в рамках действующего закона. В общем, классические заявления Дмитрия Пескова. Что делать бизнесменам в такой ситуации? Мы видим, что, по всей видимости, эти ограничения реально ударили по бизнесу.

Константин Сонин: Бизнесмены – они как вода. Вот правительство строит разные плотины, а они через них просачивались и просачиваются. Им еще там набросали бревен, забетонировали, а они просачиваются и просачиваются. Что мы, экономисты или журналисты будем говорить? Что бизнесменам делать? Они вода – они просочатся. А вот что всем остальным делать? Потому что, конечно, любой запрет, любое ограничение для бизнеса – это более высокие цены, это более низкое качество, это более низкий уровень жизни. Вот это вот хороший вопрос.

Марфа Смирнова: А мы вообще уже сейчас можем дать какую-то оценку того, насколько серьезно пострадал бизнес из-за ограничений интернета?

Константин Сонин: Мне кажется, проблема как раз в том, что мы, когда смотрим на ограничения интернета и на их издержки, мы видим маленькие прямые издержки и не видим огромные издержки, косвенные. Для Путина и этой компании стариков, которые этим всем управляют, интернет – это такой как бы телефон, просто по которому удобнее звонить. Для них то, что это огромное место, где повышается эффективность за счет того, что люди, идеи, интересы, финансы встречаются между собой, информация передается от потребителей к бизнесу и наоборот – вот они эту часть совершенно не понимают. А весь основной ущерб – он находится как раз здесь. Может быть, для России основной ущерб от отключения интернета это то, что какие-то мальчики и девочки не посмотрели какое-то видео с новым изобретением в сфере бизнеса, финансов или торговли. И вот это вот – многомиллиардный огромный ущерб. Это мелочь по сравнению с тем, какой ущерб для развития страны это всё наносит.

Марфа Смирнова: То есть бизнесмены, скорее всего, с этим справятся, но урон экономике непоправимый?

Константин Сонин: Он непоправим и невозвратим в том смысле, что потерянные годы, их потом никто никуда не возвращает. Вот те страны, которые стагнировали в течение многих лет – эти потерянные годы, они никогда не могут вернуться.

Марфа Смирнова: А что такое вот этот   не с точки зрения как бы научной, не с точки зрения экономики, а как его можно пощупать?

Константин Сонин: Как можно пощупать? Вот человек живет, он мог бы поменять машину через три года, а поменяет через шесть. Он мог бы жить в четырехкомнатной или пятикомнатной квартире, а живет с двумя детьми в трехкомнатной. Он мог бы ребенку поставить брекеты, а он не поставит. Ребенок мог бы учиться в хорошем вузе тому, что ребенку понадобится. Вместо этого ребенок собирает дроны. Конечно, ничто из этого не убивает. И то, что ребенок пошел в книжный магазин и купил какое-то там говно вместо Акунина или Быкова – это тоже не убивает. То, что он посмотрел плохое кино вместо хорошего, – ничто из этого не убивает, но когда вот этот ущерб суммируется по каждому человеку и умножается на 140 миллионов людей, это совершенно огромный урон. Это то, почему одни страны богатые, а другие бедные. Это то, почему Россия в три раза беднее Америки на человека. Вот из этого складывается.

Марфа Смирнова: Уже сегодня человек меняет машину реже, чем раньше. Покупает китайскую вместо Renault, Peugeot и других иномарок. А каков будет этот урон через три, четыре года, пять лет? Или тут прогнозы тоже делать бессмысленно?

Константин Сонин: Урон же – он сейчас, он в этот момент. Вы ждете, что ничего не меняется, а потом вдруг будет сообщено об огромном уроне? Нет, урон этот – сейчас, и большинство людей даже этого не понимают. Они думают: «Ну вот, потерпим». Ну, правильно, можно потерпеть 10 лет. Если ты за 10 лет съездил в отпуск на пять дней меньше, то у тебя был на два месяца отпуск меньше за 10 лет.

Марфа Смирнова: Хочется поговорить еще про нефтегазовые доходы российского бизнеса. «Коммерсантъ» пишет о том, что они выросли на 40% в марте. Мы понимаем, что это вследствие того, что происходит с ценами на фоне кризиса на Ближнем Востоке. А с другой стороны, Bloomberg пишет, что из-за того, что Украина наносит в последнее время крайне активно удары по НПЗ – по Перми сегодня второй удар пришелся, до этого Туапсе, Усть-Луга, Приморск – из-за этого Россия терпит убытки в плане нефтегазовых доходов. Если тут на весы поставить, что перевешивает – снятие американских санкций на транспортировку российской нефти или все-таки удары по НПЗ?

Константин Сонин: Основной эффект положительный – из-за выросших цен на нефть. Это не из-за снятия санкций. Снятие санкций прибавило, но гораздо больше прибавило то, что цены на нефть выросли из-за нападения США и Израиля на Иран. Понятно, что, воспользовавшись этим и украинскими ударами по российским нефтеперерабатывающим заводам, российские нефтяники потребовали от правительства оставлять им больше денег. И правительство оставило, так что доходы бюджета выросли совсем несильно. По официальным данным, они выросли. Действительно ли столько денег нефтяникам досталось, потому что нужно починить разбитый НПЗ? Или это потому, что нефтяники воспользовались этой ситуацией, чтобы эти деньги украсть, то есть пойти и потратить на свою прибыль? Это неизвестно. Но в целом, судя по всему, издержки от ударов по российским НПЗ во время войны меньше, чем дополнительные деньги, полученные от повышения цен на нефть. Вот я хочу заметить, что в принципе, если бы у страны было нормальное правительство, нормальное руководство, не было бы войны, то можно было бы и получать деньги от повышения цен на нефть, и никакие НПЗ никто не тронул бы. Если бы Россия не напала на Украину, то никто бы не наносил удары по Туапсе, Перми и другим городам.

Марфа Смирнова: Вот эти удары по Туапсе, Перми… Когда ударили по Приморску и Усть-Луге, все говорили о том, что они входят в тройку самых крупных НПЗ в России. Если, опять же, говорить про Туапсе и Пермь – это какие-то крупные заводы? Это серьезный удар по нефтегазовой отрасли и по доходам Путина от нефтегазовой отрасли?

Константин Сонин: Серьезность ударов, прямо скажем, оценивать трудно. Потому что, когда мы видим очень много черного дыма, – это удары по тому месту, где хранится нефть, а удар по какому-то узлу или заводу может быть гораздо более болезненным, чем попадание в крупные нефтехранилища. Но Туапсе – это один из двух крупнейших портов на Чёрном море. Это не менее важно, чем Усть-Луга и Приморск. Про другие удары я не знаю, и пока что эксперты расходятся во мнениях. Судя по тому, какую сумму правительство официально оставило нефтяникам в марте, ущерб колоссальный. И это действительно уязвимое место.

Марфа Смирнова: Что вы имеете в виду под суммой оставленной?

Константин Сонин: В России сложная схема изъятия денег у нефтяников. Она сильно изменилась после войны, но, грубо говоря, она переведена в такой дискреционный режим, в котором правительство может оставить деньги нефтяникам. И вот низкие прибыли, полученные бюджетом в марте, – это как раз результат того, что из выросших доходов нефтяников значительная часть оставлена им (почти 400 млрд) из соображений, что это пойдет на восстановление разрушенных нефтяных заводов.

Марфа Смирнова: Если говорить шире, что вообще сейчас происходит на нефтяном рынке? Конечно, прежде всего, мне кажется, потребителей во всем мире волнуют цены на бензин. Давайте с них начнем.

Константин Сонин: Во всем мире или в Америке? Две трети всех потребителей бензина в мире – это Америка. Весь мир потребления бензина – это Америка. Кажется, что мир, – но вообще-то это Америка. Это волнует американских избирателей, но пока что это волнует только в том смысле, что им от этого плохо,–особенно плохо тем, кто беднее, кто вынужден много ездить. Особенно плохо тем, кто живет в сельской местности, потому что в сельской местности нужно тратить больше бензина. Сорок процентов американцев живет в том, что называется сельской местностью. Пока что они недовольны и собираются голосовать за демократов в ноябре.

Марфа Смирнова: Цены на бензин в России – тут никакие прогнозы пока что делать, наверное, тоже не приходится?

Константин Сонин: Хотя бензин – это важная вещь для российского человека, но нет причин думать, что это рассматривается как слишком чувствительная тема. Мы видели не раз, как какие-то потери на международных рынках позволяют российским нефтяникам компенсировать их повышением цен на бензин внутри России. Очевидно, что Путин и правительство не рассматривают цены на бензин для российских автолюбителей как политически острую тему. Можно повышать цены на бензин.

Марфа Смирнова: Про ОПЕК еще коротко хочу спросить. Опять же, такой вопрос для тех, кто не сильно углублен во всю нефтегазовую тему, но, тем не менее. С1 мая Арабские Эмираты, крупнейший участник ОПЕК, оттуда вышли. Скажется ли это как-то на России? Ударит ли это по российскому нефтяному рынку?

Константин Сонин: Нет, не скажется. Потому что то, что связано с ОПЕК и влиянием на цены на нефть из-за ОПЕК, – это всё влияние небольшое по сравнению с большими событиями, по сравнению с тем, что происходит в американской политике, по сравнению с тем, что происходит в конфликтах на Ближнем Востоке, с войной США и Ирана. То, чем управляет ОПЕК, – это очень небольшие проценты. Грубо говоря, ОПЕК своим действием может повысить цены максимум на 3% или на 5%. После нападения США на Иран цены выросли на 30%, а может быть, даже больше. Соответственно, ОПЕК – это не такой важности дело в современном мире, чтобы на что-то влиять.

Марфа Смирнова: Давайте снова вернемся в Россию. Хотела вас попросить прокомментировать несколько новостей. Каждый пятый банк в России стал убыточным. Я так понимаю, что число убыточных банков выросло именно в этом году. Но и пишут, что это связано с санкциями и просто из-за их вот такого пролонгированного эффекта мы увидели, что каждый пятый банк терпит убытки, только сейчас. Вы с чем это связываете?

Константин Сонин: Мне кажется, что это связано с тем, что в российской экономике вообще в целом проблемы после начала войны. И эти проблемы связаны, прежде всего, с войной и с ее последствиями. Они также связаны с тем, что, в сущности, гражданскому сектору, для которого были бы важны банки, для которого они могли бы существовать, ему особенно плохо. Всё финансирование войны идет за счет, так или иначе, снижения потребления и перераспределения денег на производство вооружений. Для вот этого производства вооружения, которое там централизовано и целенаправленно финансируется ЦБ и Минфином, для него банки вообще не нужны. Если эти вещи будут развиваться как сейчас, то частные банки, может, им вообще не нужны будут. Они, собственно, и сейчас не очень-то нужны. Ну, 20% российских банков убыточны–ну и что? Это никак не заметно, потому что они не играют никакой роли.

Марфа Смирнова: С тем, что банки убыточны, как-то связано заявление Силуанова, которое он сделал в конце апреля и попросил граждан не держать деньги под подушкой и нести их в банк и размещать там на депозитах? Это тоже какой-то способ компенсировать вот эти вот убытки банковские?

Константин Сонин: Я бы сказал, что это хорошее действие. Грубо говоря, когда граждане держат деньги внутри банковского сектора, а не под подушкой, то это дает правительству в целом, включая Центробанк, больше контроля не в политическом смысле, а вообще над экономикой. Денежная политика становится более эффективной, можно более тонко на что-то реагировать. Мне кажется, что по сравнению с тем, что происходит в российской экономике, это настолько маловажная тема, что даже не стоит упоминания. Ну, сказал Силуанов и сказал. Не обращайте внимания на это. Это неважно.

Марфа Смирнова: Тут хочу с вами поспорить. Знаете, почему? Потому что я под огромным количеством эфиров всегда читаю комментарии россиян, которые пишут: «Что же нам делать со вкладами? Нужно ли их забирать? Когда их заморозят?» Вы, наверное, видели вот этот слив якобы документов из Центробанка, который все активно обсуждали в соцсетях, где говорилось о том, что в мае произойдет такая масштабная заморозка вкладов и, по всей видимости, всех, наоборот, хотели как-то склонить к тому, чтобы они эти вклады забирали. Поэтому любое такое заявление Силуанова, конечно, вызывает бурю негатива в соцсетях. Кстати, вот когда появился этот слив документов от ЦБ якобы, потому что уже многие сказали, что это фейк, – как раз эти события сложили. Он просит положить деньги – это значит, деньги будут замораживать?

Константин Сонин: Говоря с этими россиянами, которые комментируют у вас под эфиром…

Марфа Смирнова: Это не только у меня, Константин.

Константин Сонин: Деньги нужно хранить, конечно, только в самых надежных банках. То есть никаких noname банков с высокими процентами. Про это давно уже нужно было забыть. Только в крупных банках имеет смысл хранить деньги. Ну и, конечно, мне кажется, что чем больше денег можно хранить в долларах и евро под подушкой, чтобы это было безопасно, тем лучше. Да, будет кризис. Мне кажется, что изъятие вкладов будет через инфляцию, а не через замораживание. Но это трудно предсказывать. Держать вклады в рублях и надеяться, что это на будущее долгий запас, – абсурдно в этих условиях.

Марфа Смирнова: Что вы имеете в виду? Поясните, пожалуйста, – изъятие вкладов через инфляцию, а не через заморозку…

Константин Сонин: Как изъяли вклады, которые были у людей в конце советского периода?Д вумя способами. Один способ – заморозка, но больше работал способ, основанный на том, что очень сильно изменились цены. У людей не забрали вклады с их счетов. Они у них остались. Просто было 5 тысяч рублей – столько стоила машина, а стало 5 тысяч рублей, которые стоил гамбургер в «Макдональдсе». Это были те же самые 5 тысяч рублей. И, конечно, в какой-то момент вот эта безумная российская экономика, где сейчас всё идет на производство вооружений, и огромная занятость и перегретость в секторе производства вооружений, – когда-то это всё обрушится, и в этот момент вклады сильно обесценятся за счет того, что правительство будет печатать деньги, а не за счет того, что оно просто изымает вклады. С точки зрения потери изъятие вкладов за счет инфляции и изъятие вкладов физически – это одно и то же.

Марфа Смирнова: Хочется еще немножко поговорить про потребителей. Вот вы говорили о том, что люди меньше покупают одежды, реже меняют машины, не отправляют детей учиться в хорошие вузы... В связи с тем, что повысили цены на алкоголь в этом году, и мы об этом тоже много говорили в наших эфирах, «Коммерсантъ» пишет, что, наоборот, почему-то россияне на этом фоне стали больше пить и больше потреблять алкогольных напитков.

Константин Сонин: А мне кажется, что это как раз бьется с тем, что да, ты не можешь купить новую машину вовремя, ты не можешь поехать отдыхать в Италию, ты должен работать где-то на двух работах, чтобы поддерживать те же самые расходы, но на алкоголь деньги есть. Алкоголь гораздо дешевле, чем очень многие объекты потребления.

Марфа Смирнова: Это скорее такая социально-психологическая веха, что ты не можешь себе позволить…

Константин Сонин: Сейчас, секундочку. Если вы, например, вместо Volkswagen купили китайскую машину, это, конечно, тоже психологическая веха. То, что вы выпили бутылку водки вместо вина, прогулки и сеанса в кинотеатре – это не только психологическая веха, а также замещение потребления более дешевым и более плохим.

Марфа Смирнова: Не знаю, видели ли или нет, – эту новость не готовила, а просто вспомнила, потому что мы про алкоголь стали с вами говорить, – была статистика о том, что, по-моему, 40% российских мужчин не доживают до пенсии. И, соответственно, среди работающего населения в России намного больше женщин. Я понимаю, что этот вопрос скорее для демографов, но у вас тоже хочется спросить. Эта вечная проблема алкоголя и алкоголизма среди, наверное, прежде всего, российских мужчин –насколько это тоже серьезный урон наносит экономике?

Константин Сонин: Многие вещи вносят вклад в снижение продолжительности жизни мужчин. И надо помнить, что основной механизм, которым алкоголь убивает мужчин, – это разного рода бытовое насилие. И также и женщин. Но сейчас еще война внесла серьезный вклад в снижение продолжительности жизни. Плюс еще эмиграция внесла вклад, потому что волна эмиграции из-за войны гораздо моложе, здоровее и умнее. Соответственно, когда такая часть населения выбивается, – это снижает продолжительность жизни. Я не знаю, как сказать. Если бы жизнь была менее опасной, если бы мужские граждане России жили дольше, да и женские тоже, от этого экономике было бы хорошо, но не только потому, что больше бы производилось. Когда мы говорим, что «экономике хорошо», мы заботимся об этих же самых людях. Если человек не убит по пьяни в 35 лет или не сел в тюрьму, и не послан на войну, и не погиб под Покровском, то это уже само по себе, напрямую хорошо. Хорошо даже не потому, что этот человек проработал бы еще 20 лет и произвел бы что-то (может, он произвел бы меньше, чем съел!), – это само по себе хорошо!

Марфа Смирнова: Каждый пятый российский мужчина, простите. Не 40%, а 20%. Но я немножко о другом. Я о том, что в России, по-моему, как ни в одной другой стране нет такого гендерного дисбаланса среди тех, кто доживает до пенсионного возраста, а еще среди тех, кто работает после пенсионного возраста.

Константин Сонин: Этот дисбаланс усилен войной, он усилен эмиграцией из-за войны и репрессий. Да. Был и исторический дисбаланс, и он усилился из-за войны.

Марфа Смирнова: Мы говорили про это с демографами, и вот хотела бы с вами поговорить об этом с точки зрения экономики.

Константин Сонин: Вы как-то в этот момент разделяете на некоторую абстрактную экономику и жизни людей, но основной эффект выжившего человека на экономику – это то, что этот человек выжил, а не какое-то прибавление. Человек этот в среднем произведет не больше, чем съест. В целом, это ноль для экономики. Если вы не считаете благосостояние этого человека, то его влияние на экономику скорее ноль…

Марфа Смирнова: Грустно, что в 2026 году мужчины в России не доживают до такого возраста, в каком, мне кажется, люди на Западе ведут еще крайне активный образ жизни.

Константин Сонин: У нас вот эта вся аномальная смертность, она в том числе и в молодом возрасте. Тут дело не в том, что не доживают. Это не то, что российские мужчины живут до 50 лет, как западные мужчины, а потом у них следующие 10 лет отнимают. Это же за счет того, что в армии гибнут 25-летние и 35-летние. И до этого-то их жизнь была довольно плохой. Это там всё теряется, а не последние 10 лет жизни.

Марфа Смирнова: Спасибо вам большое, Константин.

Константин Сонин: Вам спасибо.