«Утром включают передачи о Христе, а вечером избивают до полусмерти». Бывший мэр Херсона Владимир Николаенко о годах российского плена

«Россияне ждали, что их будут встречать хлебом-солью, но встреча была другой»

Для меня война началась, как и для всех остальных, — предсказуемо. Как говорится: «В воздухе пахло войной». Но, откровенно говоря, мы не верили, что она будет именно такой, что россияне пойдут со всех сторон — и из Беларуси, и из Крыма, и со своей границы. Я считал, что они пойдут с востока и будут пытаться забрать у нас земли Донбасса — Луганскую и Донецкую области. Но Беларусь, к сожалению, пропустила их, и у нас получился фронт в тысячи километров.

К Херсону они подошли буквально за несколько часов, и город не был готов дать отпор. Хотя наши высокопоставленные чиновники, военные и Служба безопасности Украины рапортовали президенту, что здесь все под контролем и враг не пройдет. Но случилось обратное. Я не думаю, что их сильно интересовал сам город, они шли в сторону Николаева и Одессы. Именно там — на границе Херсонской и Николаевской областей — их начали останавливать, и они стали заходить в пригороды [Херсонской области], а потом и в сам город.

Херсонцы старались сопротивляться с первых дней. Даже подростки выходили на оборону города. Это и помешало россиянам зайти сразу. А когда они все-таки прорвались, им стали показывать, что их здесь никто не ждал. Люди выходили на митинги — десятки тысяч с украинскими флагами, в национальной одежде. Россияне такого не ожидали. Им рассказывали, что их здесь будут встречать хлебом-солью, дарить им цветы.

Поэтому в Херсоне и появилось огромное количество пыточных — чтобы наказывать несогласных, чтобы не было даже намека на сопротивление. Тех, кто выходил на митинги, хватали и бросали в эти пыточные. Через несколько дней их отпускали, но с «сопровождением» — чтобы даже мысли не было не подчиняться так называемой новой власти.

Я горжусь тем, что был рядом с гражданами нашего города. Это были мероприятия, которые с первых дней показывали всей стране, сколько херсонцев вышло на сопротивление. Мы прошли мощной колонной почти через весь город — от центральной площади до Парка Славы. И я горжусь тем, что шел во главе этой колонны — рядом с огромным украинским флагом, который люди сделали сами.

Мы скандировали, куда должен идти русский военный корабль. После этого такие демонстрации начали обстреливать: палили в воздух, бросали газовые, дымовые, шумовые гранаты, а самых активных забирали, чтобы запугать остальных.

«Выбирай: с одной стороны — должность, безопасность и деньги, с другой — яма»

В первый же день [наступления российской армии в Херсонской области] я записался в Тероборону. Они так и написали на первом допросе: «Максимально мешал заходу российских войск в город Херсон».

Мне звонил Сальдо и предлагал встречу с «новой властью». Я отказался. Мне сказали: мы тебя найдем и либо ты идешь в яму, либо работаешь с нами. Я сказал, что лучше буду, как и другие наши активисты, под землей, чем с ними в кабинетах. А спустя несколько недель, 18 апреля 2022 года, один из членов нашей Теробороны пригласил меня на встречу. Это оказалась засада: меня ждали, схватили, бросили в багажник машины и увезли. Я так понимаю, что того парня, что позвал меня, тоже схватили и это было условием его освобождения. Таким образом он выкупил свою свободу.

Меня привезли в подвал областного управления полиции, который много лет не использовался. Там были страшные камеры — холодные, сырые, грязные, с текущей водой. Меньше чем через час меня повели на допрос. Они считали, что я остался в Херсоне как руководитель сопротивления. Думали: «Если бывший мэр, значит, глава подполья».

Вопросы были следующие: «Где склады с оружием? Кто еще руководит сопротивлением?» Я пытался объяснить, что я обычный член Теробороны и не имею никакого отношения к военному делу, но они не верили. Информацию выбивали побоями — других методов у них нет.

Меня били либо кулаками, либо резиновыми дубинками. В Страстную пятницу избили два раза и сломали ребра. Но мне повезло: я попал под первые громкие задержания, со мной работали фсб-шники, а они особенно руки не пачкали. Был у них один палач, который постоянно всех бил, а остальные были такие… как они считали, «белая кость».

После избиения с тобой «разговаривают». Если ты что-то не говоришь — снова «разговаривают», но уже резиновой палкой, потом опять допрос, и так по кругу. Знаете, когда я вернулся, мне рассказывали, что в Херсоне организовали пыточные даже для детей — для тех подростков, которые выходили защищать город. Там были абсолютно страшные вещи, настолько страшные, что даже не хочется об этом говорить. Поэтому мне правда повезло. Хотя били так, как никогда в жизни.

Через пару дней, когда другие задержанные подтвердили, что я рядовой [член Теробороны], начались предложения о сотрудничестве. Они сказали: «Выбирай себе должность, какую вздумается, какую ты считаешь для себя приемлемой, и работай. С одной стороны — должность, безопасность и деньги, с другой — яма».

Я выбрал яму.

«На командира моей роты было страшно смотреть — это был один сплошной синяк»

В первые сутки [в управлении полиции] я сидел в одиночной камере. Потом мы сидели вдвоем с парнем из Теробороны, бывшим полицейским, тоже где-то сутки. А потом нас посадили втроем: к нам привели командира моей роты. На него было страшно смотреть. Если взять ниже пояса и до самых кончиков ног — это был один сплошной страшный синяк. Человек был просто черно-синий — так его избили.

Теперь представьте: на день нам давали их солдатский паек. На троих — один. И то оттуда они что-то повкуснее вытаскивали себе — шоколадки всякие. А нам давали треть от всего — чтобы хватало для жизнедеятельности. Но это не самое страшное. Нехватку еды мы выдерживали, а вот допросы — это было гораздо хуже.

Нас продержали около десяти дней. Меня — десять, кого-то чуть больше, кого-то меньше. Потом, 2 мая, отвезли в Севастополь. Когда нас там встретили, раздели, удивились: «Слушайте, а что это с вами такое?» Они даже не стали нас трогать — мы были все в синяках, полностью синие. Мы сказали, что все вместе случайно упали, и они сделали вид, что поверили.

В Севастополе нас продержали два дня. Это было какое-то показательное место, куда любила приезжать Москалькова и показывать своим журналистам, как они «хорошо» содержат украинских пленных. Там не били, хорошо кормили, даже был телевизор и настольные игры — шахматы, шашки, но это была просто показуха.

«Российского там много, а православия там нет»

Из Севастополя 4 мая 2022 года нас перевезли в Воронежскую область <в Борисоглебское СИЗО — The Insider>, а спустя пять месяцев — во Владимирскую <в колонию № 7 в селе Пакино Ковровского района — The Insider>. При приезде в Воронеж нас били везде. Сначала, после доставки самолетом, — прямо на летном поле, а потом уже на «приемке». Перед заходом к врачу [после прилета] я уже был со скошенным носом. Стою, кровь течет. Он смотрит на меня: «А что с тобой?» А что я мог сказать? — «Упал». Единственный вопрос был: «Ты дышать можешь?» Я сказал: «Ну, вроде нормально». Вот такой был осмотр врача.

А после этого была «приемка», и нас начали гнать через строй. Стоят вертухаи, охранники с резиновыми палками — и тебя ведут, и все тебя бьют. Это делалось для того, чтобы запугать, чтобы ты понимал, что ты здесь попал в такие «братские объятия», что у тебя даже мысли о сопротивлении возникать не должно. Чтобы ты чувствовал себя червяком, которому негде спрятаться. Если ты даже просто дышишь в их сторону, тебя сразу бьют.

Распорядок и там, и там был почти одинаковый. В шесть утра мы вставали, и нам сразу включали радио — очень громко, так, чтобы мы не могли друг с другом разговаривать. Были какие-то пропагандистские передачи, Путин вещал, что мы — единый народ, а кто не согласен, тот должен умереть. Или какие-то московские попы рассказывали, какое это счастье — быть русским. Очень много было российской пропаганды «православия». Я скажу так: российского там много, а православия практически нет. Потому что тот человек, который включает тебе передачи про Иисуса Христа, вечером может тебя избить до полусмерти за то, что ты украинец и не согласен быть с ним «единым народом». Эта пропаганда продолжалась до десяти вечера — до отбоя.

Яркий свет горел постоянно, не выключался ни днем, ни ночью. Практически все мы теряли зрение из-за искусственного освещения, которое слепит.

Были проверки — утренняя и вечерняя. Выглядело это так: раздеваемся до трусов — и летом, и зимой — на проверку. Коридоры, улица, снова коридоры. Во Владимирской области могли и не бить во время проверки. А в Воронеже — обязательно было избиение. Это были первые месяцы войны: вывели — побили. Для профилактики могли избить сильнее, могли слабее, но били обязательно.

Там [в Воронеже] любили делать так: мы стоим — ноги широко расставлены, руки разведены и прижаты к стене. И когда руки у тебя на стене, они брали резиновую палку и били по руке. А потом тебе дают поесть, а ты не можешь есть, потому что рука не работает. Или: «Давай ногу» — бьют по пятке так, чтобы ты не мог наступать.

И был там один, который получал от этого удовольствие. У него был такой деревянный молоток — киянка. Он постоянно бил меня этим деревянным молотком по голове. Или шокером — по всей спине, аж кожа начинала пахнуть паленым мясом. У меня было ощущение, что он получал от этого какое-то сексуальное удовлетворение. Эти люди очень хорошо знают, что такое боль, и могут превратить в боль все что угодно. Меня били по ногам так, что до сих пор синяки не сошли, а били в начале весны [2025 года].

Самые страшные избиения происходили на верхних этажах. Ты слышишь, как сверху кричат ребята, которых бьют. И ожидание избиения — страшнее, чем само избиение. Думаешь: скорее бы уже побили.

Меня как-то вечером вывели — я там что-то не то сказал дежурному, и они решили меня наказать. Повели на верхний этаж, в комнату, где нет камер. По дороге спрашивают: «Сколько тебе лет?» Мне было 63. Говорят: «Хотели на тебе новый прибор испытать, но не будем». Просто избили. А потом говорят: «Может, сигарету хочешь?» — «Нет, я не курю». — «Ну ладно». И добавляют: «В следующий раз мы тебя точно повесим и будем на тебе испытывать новые приборы. Будешь висеть, как Буратино в сказке».

Иногда нас могли вывести на прогулку или в баню — обычно раз в неделю. В Воронеже баня была более или менее нормальная. Но поход в нее — ад. Ты бежишь из одного корпуса в другой, и тебя постоянно либо бьют, либо травят собаками. Пока спускаешься со своего этажа, на каждом этаже тебя бьют. И обратно то же самое.

Когда я попал в первую камеру, нас было человек двадцать. Прошло несколько дней, и один из охранников говорит: «Что-то наши старички посветлели». В смысле — синяки уже с лица сходят, а это — «непорядок», и нас снова били.

Это у них норма: утренняя проверка, вечерняя проверка, выход на прогулку или в баню — и в одном направлении тебя бьют, и в обратном тоже.

Многие сходили с ума. Не выдерживали, мочили штаны. Просто от боли, от страха. И как эту психику потом восстановить, когда он вернется домой? Если человек уже реагирует на каждый шорох, вздрагивает, зажатый, забитый. А когда бьют по битому — это очень больно. Потому что ты понимаешь: сейчас проверка, уже кричат — и тебя трясет. Ты знаешь, что тебя побьют. Не просто побьют — очень сильно побьют.

«Он как даст мне ногой в сердце — меня, наверное, потом час откачивали»

1 октября 2022 года меня перевели в колонию в Пакино <в колонию № 7 в селе Пакино Ковровского района Владимирской области — The Insider>. Там тоже сначала очень агрессивно к нам относились, но потом стало немного спокойнее. Возможно, потому что они считали, что мы уже «отработанные», что нас уже сломали. Происходили ротации — привозили новых [пленных], и, наверное, на всех уже не хватало сил. Но в любой момент они могли вывести и просто ни за что избить.

А в феврале 2025 года приехала смена [конвоиров], которая очень жестко себя вела. То, что тебя бьют, — к этому привыкаешь. Ты понимаешь, что так будет всегда. Но бывало и так, что ты понимаешь: тебя просто сделают калекой.

Например, у них были свои требования к поведению: ты должен ходить с опущенной головой, с поднятыми руками, в определенной позе. А я физически и психологически не мог. И один из охранников после прогулки меня вытащил из камеры, избил и сказал: «Я тебя сломаю, ты у меня будешь делать все».

На следующий день он ни с того ни с сего ударил меня кулаком по лицу — очень больно. А у меня сработала чисто человеческая реакция — не мозгами, а на инстинктах, я поднялся. Я не понял, что нельзя выпрямляться, и он мне ногой в сердце как даст, меня парни потом, наверное, час откачивали.

Вечером вывели еще одного парня из нашей камеры — он был дежурным, и что-то им не понравилось [в его действиях]. Он — дважды мастер спорта, крепкий парень. Мы слышали, как его били в коридоре, а потом просто закинули в камеру, как мешок мяса. И тогда я понял: либо меня сделают калекой, либо убьют.

Я сказал: «Я объявляю голодовку, потому что другого способа хоть как-то повлиять на это у нас нет». Охранники сказали: «Ну и пусть, если еще и пить не будет — быстрее сдохнет».

На второй или третий день пришел старший опер. Говорит: «Что случилось?» — «Меня били». — «Что ты себе надумал? Мы тебе с голоду умереть не дадим, будем кормить принудительно — через зонд, через нос. Прекращай голодовку».

Я сказал, что не буду прекращать, потому что понимаю: этот человек уже за меня взялся — либо убьет, либо сделает калекой. А лучше… простите… чем потом ходить в мокрых штанах. Лучше так [от голода умереть].

Наверное, он подумал, что для его служебной биографии будет не очень хорошо, если бывший городской голова умрет в плену после голодовки, и он сказал: «Давай, прекращай. Тебя больше бить не будут». Я ответил: «Дело не во мне. Дело во всех ребятах. Побили того парня так, что здорового мужика занесли как кусок мяса».

Он сказал: «Хорошо, я дам команду, чтобы вас не били». То есть это была осознанная установка: сначала били — потом перестали. И действительно, он выполнил свое обещание: избиения прекратились. Нельзя сказать, что совсем не били. Для них дать тебе в ухо на проверке или пнуть под зад — это норма. Но жестоких избиений больше не было.

Но это было уже в 2025 году, когда стало больше реакции, — в том числе потому, что начали возвращаться ребята из плена, и люди видели, в каком они состоянии. Со мной сидели два парня, которые до войны весили по 120 килограммов, а в плену стали весить около 62–64 килограммов. Представьте — потерять половину веса. Это же ужас — там просто кости, и больше ничего.

Когда ты там — для тебя все одинаковые, ты не удивляешься и не замечаешь этого вида. Но когда возвращаешься домой и видишь обычных людей, понимаешь, насколько это страшно.

«Во время „приемки“ в больнице парню отбили бочки»

Что касается реакции врачей на все эти избиения. Это было уже в этом аду, во Владимирской области.

У нас в камере очень сильно заболел парень. У него была температура около сорока и выше. На утренней проверке мы сказали, что у нас человек очень болен. Было подозрение на аппендицит — боли внизу живота справа. Ему было очень плохо: рвота, понос и высокая температура.

И они решили отправить его в больницу. Не потому что им стало его жалко, а потому что они не хотели напрягаться — писать докладные о смерти и так далее. И во время приемки в этой больнице, представьте себе, ему отбили почки. Ноги у него были черные. Врач его посмотрел и сказал: «Никакого аппендицита у тебя нет. Когда вернешься в Украину — сходи к врачу, у тебя там что-то в желудке гниет». И он стал просить, чтобы его вернули обратно в тюрьму, — вот такая медицинская помощь.

Он вернулся обратно. Похудел на четыре килограмма. И это в больнице, где якобы кормили чуть лучше — там, кажется, яйца давали. Половину яйца раз в неделю, не помню. Все об этом рассказывали. Это была мечта — найти хоть что-то нормальное поесть, хоть небольшой кусочек масла, потому что нормальной еды у нас вообще не было.

Был еще врач, который очень любил нас «лечить» холодом от чесотки. Чесотка была у всех, и тех, кто уже совсем срывался, и просто раздирал себя, он собирал в отдельных «палатах», забирал всю одежду, забирал тонкие одеяла, и они должны были таким образом «вылечиться» от чесотки. А цена вопроса — тюбик Бензилбензоата: помазать, и все проходит.

А однажды я упал в бане и сильно ударился головой. Пока дошел до камеры, весь коридор залил кровью. Охранники принесли мне снег с улицы — слепили комок и приложили ко лбу. Через два дня пришел врач: «Ой, что это тут? Все в крови». Дал мне кусочек какой-то марли, намазал ее чем-то и говорит: прикладывай и держи. Я подержал. На следующий день марля высохла. Он заходит: «Почему не держишь?» Я говорю: «Она сухая». Он: «Нет, я сказал — держи». Я ему говорю: «Ты что, дурака из меня делаешь?»

У меня было ощущение, что у меня было сотрясение мозга. Я плохо понимал, где право, где лево. А он: ты здоров. А если не держишь сухую марлю, заставляли надевать миску для еды на голову и становиться в угол. Один человек отказался, так врач сказал охранникам, чтобы его избили пожестче — специально для этого вечером пришел.

«За забором росла крапива, мы поделили несколько листочков на всю камеру»

До июня 2024 года нас кормили совсем плохо, потом стало немного лучше. А так утром и вечером была каша, но ее было настолько мало, что это не назовешь едой. И обычно она была без соли, без сахара. На обед давали картофельные очистки, то есть то, что мы выбрасываем, когда чистим картошку, — черные глазки, кожура — вот это нам и давали есть. Мы выживали, по сути, за счет кусочка хлеба, который давали на завтрак, обед и ужин.

Я рассказывал, что у нас иногда были прогулки в бетонном дворике. И за забором там пробивалась трава. Мы увидели, что это крапива, сорвали ее, поделили на всю камеру — по три-четыре листочка — и радовались, что у нас есть хоть какие-то витамины.

Она жжет руки, это же крапива, а ты ее все равно ешь, потому что понимаешь: витаминов нет вообще. Вот так и выжили.

«Если человек болен и не может петь — заходят и избивают всех»

Еще они очень любили, чтобы им пели. У них такие предпочтения — прямо как в советские времена, во время Второй мировой. Их любимые песни — «Катюша», «День Победы». Ставят перед входом в камеру — и с утра до вечера ты должен петь им «Катюшу» или «День Победы». Без остановки. Единственная пауза — быстро поесть. С подъема и до отбоя — все поют.

Если человек болен, если он уже не может петь — заходят и избивают всех. У них такая круговая порука: общие наказания. Когда я не мог что-то делать, я говорил: «Ребята, давайте сразу бейте меня — потому что я этого делать не буду», а они отвечали: «Нет, мы будем бить всех за то, что ты отказываешься».

В последней камере, где я был, было 10–12 человек. Камера где-то 10–12 метров. Небольшой туалет — открытый. Умывальник. Нары по кругу. И я не знаю — полтора на полтора или чуть больше свободного пространства, где можно пройтись по кругу, касаясь друг друга плечами.

Зимой было еще сложнее. В 2024 году Украина передала термобелье. Мы были такие счастливые — хоть как-то грелись, потому что часто заставляли открывать окна. А там –10–20°C — это норма. Иногда и больше, но нужно открыть окно, чтобы им «пахло весной». Холодный воздух заходит и сразу замерзает на окнах, а тебя трясет от холода. Бывало, забирали одежду «на стирку». И мы по два-три дня ходили только в трусах и майке.

Из развлечений у нас были крысы и мыши, но это в Воронеже. Мы даже подкармливали их — пытались приручить.

«Очень помогала поддержка друг друга — она творила чудеса»

Я старался держаться. Очень помогала вера в то, что Украина борется — борется за себя и борется за нас, за тех, кто находится в плену. Спустя время начались обмены. Мы считали, что это были именно обмены — иногда людей просто забирали в другие колонии. Но мы верили: если нас не забирают, значит, их военные попадают в плен. Значит, у них не все так хорошо, как они нам рассказывали, а они нам говорили, что вся Украина уже захвачена, что это уже Россия, что все кончено.

А главное — очень помогала поддержка друг друга. Она творила чудеса: ты понимаешь, что тебе очень плохо, но видишь, что кому-то еще хуже, и пытаешься помочь. И это работало. И еще, конечно, помогало желание встретиться со своими родными. Вера в то, что они тебя ждут, что ты обязательно должен вернуться.

«Там за то, что ты „хохол“, тебя убивают, а тут за то, что ты украинец, тебе радуются»

Пока я не увидел украинскую территорию и наши автобусы с флагами, я не мог поверить, что меня везут на обмен. Даже когда меня перевели в камеру, которую мы прозвали «порталом»: туда переводили людей, переодевали — якобы на обмен, а потом через две-три недели возвращали обратно. Были случаи, когда людей уже привозили на границу и не отдавали. Почему — не знаю.

19 августа 2025 года меня туда завели [в эту камеру]. Там уже были трое: Дима Хилюк — корреспондент УНИАН, Евгений Вовк и еще один парень, Дмитрий. У него были проблемы с головой — его сильно избили в Брянске, потом он пять месяцев сидел в одиночке и сошел с ума.

Нас переодели в военную форму. Я даже уснул — думал, может, ночью заберут. Но утром нас снова раскидали по камерам и сказали: «Украина вас не хочет, вы никому не нужны».

На следующий день меня и Дмитрия вывели, посадили в автозак и повезли в Москву — на аэродром. Там было около полусотни человек. Мы сутки просидели — без туалетов, без ничего. Потом самолет и Беларусь. Там нам сказали снять повязки, развязали руки. Были автобусы, еда, а через полчаса — граница. И мы все еще боялись, что это обман.

И знаете, что интересно? Мы шли к нашим автобусам, улыбались, кричали. А напротив была группа россиян, которых меняли. И ни одного радостного лица. Они были какие-то испуганные, подавленные. Я так и не понял, почему.

А для нас — чудо. Ты привыкаешь к тому, что тебя там, в России, морят голодом, бьют, унижают, мучают пропагандой. А тут ты возвращаешься, и от самой границы и до самого Чернигова стоят люди шеренгами — с флагами, с какими-то плакатами, с улыбками. Они тебе радуются. Поздравляют тебя. Ты чувствуешь такую любовь к себе… Это невозможно забыть. Там за то, что ты «хохол», тебя убивают. А тут за то, что ты украинец, тебе радуются. Это действительно чудо. Такие вещи не забываются.

И воздух — он тебя лечит. Ты понимаешь, что ты на родине. И эта любовь людей, этот родной воздух, эти улыбки, заставляют тебя забыть про боль, про свои болячки. И сразу появляется ощущение, что ты самый счастливый человек в мире.