Издательство Freedom Letters выпустило книгу Владислава Иноземцева «Смертономика. Монетизация жизни в путинской России». «Путин попытался решить невообразимую задачу: обеспечить экономический рост и процветание за счет заклания собственного народа, — объясняет автор. — Каким бы безумным ни был этот проект с этической точки зрения, как хозяйственная задумка он оказался вполне реализуемым — для экономики безразлично, за что бывают заплачены попадающие на рынок деньги: за произведенные товары, оказанные услуги или просто за бездарно отданную бессмысленную жизнь. Специфика современной России заключается лишь в том, что ни один лидер раньше, похоже, до этого не додумывался, — а ни один народ с такой судьбой столь радостно не смирялся. Когда население и вождь нашли друг друга, было запущено то, что я и называю „смертономикой“». The Insider с разрешения издательства публикует отрывок из книги о сути «смертономики».
В основе смертономики, на мой взгляд, лежат четыре серьезные новации.
Первой ее составляющей была сама плата за участие в «специальной военной операции». Установленная на уровне 195 тыс. рублей в месяц в 2022 году (сложно сказать, как появилась эта цифра, но она стала базовой), эта оплата несколько раз индексировалась, но не слишком значительно — и по состоянию на весну 2026-го достигла 220 тыс. рублей.
Стоит отметить, что Кремль в данном случае заметно изменил свою позицию по сравнению с довоенной практикой оплаты службы контрактников: на этот раз заявлялась не некая «нормативная» ставка, которая могла выплачиваться при соблюдении массы условий, а минимальная оплата, с регулярностью поступавшая на счет рядового.
Несмотря на частые сбои с выплатами мобилизованным, случавшиеся в первые месяцы (и на присутствовавшие в независимых медиа того времени почти единодушные сомнения в том, что властям в обозримые сроки удастся наладить настолько нетипичную для России практику), уже с 2023 года система работала вполне удовлетворительно.
Дополнением к схеме стали разного рода надбавки за выполнение отдельных боевых заданий или уничтожение военной техники противника, но они практиковались в российской и советской армии и раньше, так что инновационным инструментом считаться не могут.
Особо стоит отметить сам размер выплаты. По состоянию на декабрь 2022 он составлял в долларовом эквиваленте $3200 — что сопоставимо с окладом американского рядового (цифра практически идеально вписывалась между тем, что платят ему в мирное и военное время) — хотя подушевой ВВП России, рассчитанный по рыночному курсу валют, оставался в то время меньше американского в пять раз.
Весьма впечатлял и разрыв между этой суммой и доходами россиян — в конце 2022 года она превышала среднюю начисленную зарплату по Российской Федерации в 3,07 раза, медианную — в 4,83 раза, а размер минимальной оплаты труда — почти в 13 раз (при этом с нее, в отличие от любых иных доходов, не взимался НДФЛ, а участие в «специальной военной операции» приносило разнообразные финансовые льготы и послабления).
Официальный характер выплат выгодно отличал их от расчетов, практиковавшихся в ЧВК, где довольствие выдавалось наличными, что порой серьезно ограничивало возможности пользоваться им для семьи или родственников военных. Однако первый шаг властей, хотя и позволил несколько снизить недовольство мобилизацией, устойчивого притока в армию не обеспечил (хотя В. Путин говорил о массовой волне добровольцев, его слова не имеют серьёзных подтверждений).
Второй, и куда более удачный, прием сводился к выплате разовых премий — их сначала пытались выдавать родственникам мобилизованных (причём дело иногда принимало гротескный оборот: многие региональные руководители в первые дни мобилизации отказывались платить вовсе или, ссылаясь на дефицит региональных бюджетов, ограничивались суммами в 5–10 тыс. рублей, а порой пытались откупиться машиной дров или живым бараном).
Москва сразу же стала исключением, введя дополнительный бонус в 50 тыс. рублей в месяц для всех мобилизованных горожан (причем первые 50 тыс. выдавались еще до отправки в войска). Правительство Московской области немного модифицировало эту практику и чуть более чем через полгода решило платить 600 тыс. (50 тыс. в пересчете на 12 месяцев) единовременно.
Вскоре Кремль неформально включил число заключивших контракт с минобороны добровольцев в список параметров, лежащих в основе оценки работы глав регионов, и всё изменилось. С весны 2023-го области и республики одна за другой начали вводить собственные выплаты (их минимальный размер не превышал 50 тыс. рублей, но максимальный, установленный в августе в Санкт-Петербурге, достиг 500 тыс.; в Чукотском, Ямало-Ненецком и Ненецком округах, Хабаровском крае и Пензенской области платили по 300 тыс., в Забайкальском крае — 250, в Бурятии, Башкортостане, Нижегородской и Кемеровской областях — по 200 тыс., и в результате к концу лета 2023 года средняя сумма региональных премий сравнялась с объёмом федеральной, а средний российский доброволец мог получить в совокупности единовременно около 400 тыс. рублей).
[…]
Между тем довольно быстро стало ясно, что в России выплачиваемые «здесь и сейчас» деньги производят на людей завораживающее впечатление (вероятно, это можно отнести к отзвукам культуры 1990-х, когда любая сделка или любое дело, чтобы на них пошли полукриминальные элементы, должны окупаться немедленно).
Поэтому начиная с осени 2023 года все регионы начали повышать расценки, а следующий год оказался для желающих продаться подороже настоящим клондайком. Примером может быть Краснодарский край, где губернатор поднял размер выплат с 200 до 300 тыс. рублей с 1 февраля, уже 12 февраля установил их на уровне 500 тыс., а с 3 апреля повысил цифру до на тот момент рекордных для России 1 млн рублей; схожая динамика в первой половине 2024-го наблюдалась по всей стране, хотя итоговые цифры оставались несколько более низкими. Масла в огонь подлил и Кремль: 31 июля В. Путин издал указ о повышении федеральной доплаты за подписание контракта со 195 до 400 тыс. рублей, на что регионы ответили новым всплеском расценок.
К этому периоду времени относятся два важных момента, которые сделали «игру на повышение» крайне азартной. С одной стороны, были получены значимые эмпирические подтверждения гибкости «рыночных субъектов»: в Москве, где в конце 2023 года демонстрировалась крайне высокая запись в армию, количество добровольцев устойчиво снижалось вплоть до июля 2024-го, когда С. Собянин распорядился повысить премию за заключение контракта до на тот момент рекордной для России суммы в 1,9 млн рублей (билборды в столице запестрели сообщениями, что теперь москвич за год может заработать уже 5,2 млн рублей) — и практически немедленно ежедневный приток добровольцев вырос… втрое.
С другой стороны, именно в летние месяцы 2024 года региональные власти стали повсеместно отменять норму, согласно которой доброволец должен быть постоянно прописан в регионе — и с этого момента между отдельными «субъектами федерации» началась прямая конкуренция за «человеческий материал» (ведь временно зарегистрироваться в той же Москве — а тем более в каком-нибудь городишке в Самарской области, где к концу года за подписание контракта платили уже 3,6 млн — проблемы не составляет).
Именно в это время система вышла на такой уровень, когда стало возможно говорить о превращении жизни в обычный товар и о формировании общенационального «рынка смерти»: количество подписанных контрактов и места их заключения стали определяться ценой и условиями приблизительно так же, как сбыт любого товара определяется маркетинговой политикой розничного торговца.
Возникновение столь высококонкурентного рынка и рост «ликвидности» человеческих существ не могли не привести к усилению соперничества между покупателями и появлению системы посредничества. Не стоит удивляться ни тому, что к осени 2024 года средняя сумма региональных выплат повысилась до 746 тыс. рублей, а средняя общая единовременная выплата (с учетом дополнительных муниципальных выплат, действующих в некоторых регионах) — до 1,12 млн, или $11 тыс. (данный показатель, как подсчитали коллеги, вырос за год в три раза, а в ряде поздно «опомнившихся» регионов — даже в 20 раз); ни тому, что в некоторых регионах власти помимо этого стали платить и тем, кто уговорил потенциального новобранца подписать контракт.
«Премии» за содействие министерству обороны стартовали в конце 2024-го со ста тысяч рублей и постепенно превратили эту практику в прибыльный бизнес; вознаграждения для вербовщиков ввели десятки регионов, и большинство из них постоянно их повышают: так, к осени 2026 года в Смоленской области выплачивали 1 млн рублей за привлечение любого нового контрактника, в Рязанской предлагали 805 тыс. рублей за иностранца из стран вне СНГ или россиянина из другого региона, а чемпионом стала Иркутская, где за вербовку россиян из других регионов платили 800 тыс. рублей, а за помощь в подписании контракта иностранцем или лицом без гражданства обещали 1,5 млн рублей.
[…]
Между тем во второй половине 2025-го и особенно зимой 2025/26, когда стало понятно, что, с одной стороны, надежды на скорое урегулирование вряд ли реализуются, а с другой, количество подписанных контрактов стало резко снижаться, тренды развернулись. Уже в конце января 2026 года единовременные выплаты в Петербурге подскочили до 3 млн рублей, 19 февраля они были увеличены до 4,1 млн, так что вместе с федеральной частью «коммерческий» солдат мог получить 4,5 млн рублей; в феврале–марте 2026-го выплаты также увеличили Волгоградская область (до 2,6 млн рублей), ЯНАО (до 3,2 млн), Астраханская (до 2,2 млн) и Ростовская области (до 3 млн).
Таким образом, можно утверждать, что даже на фоне трещащих по швам региональных и федерального бюджетов цели продолжения войны остаются приоритетными, а механизм скупки жизни своих подданных на конкурентном рынке продолжает считаться оптимальным.
Третий элемент стратегии «самомобилизации» в наилучшей мере отражает «смертельный» привкус современной российской экономики — так как является собственно платой за саму смерть и/или «промежуточные» состояния. Я ранее уже вспоминал, что В. Путин распорядился выплачивать «президентскую» (как её потом стали называть) компенсацию в 5 млн рублей за гибель любого солдата в ходе «специальной военной операции» практически немедленно после начала российского вторжения в Украину; сумма с тех пор ни разу не индексировалась, но всё равно остаётся одной из самых значимых составляющих поддержки семьи погибшего.
Кроме того, родители и супруга погибшего бойца, ребёнок/дети в возрасте до 18 лет, а также дети-инвалиды и студенты не старше 23 лет смогут получить единовременное пособие в связи со смертью военнослужащего — его сумма определена после индексации с 1 января 2026 года в 5,22 млн рублей. Страховые выплаты (все военнослужащие страхуются за счёт министерства обороны в обязательном порядке) составят еще 3,68 млн рублей, а власти региона, в котором был заключен контракт, добавят еще от 1 до 3 млн рублей (максимальную сумму выплачивают в Москве, Московской, Владимирской, Магаданской, Новосибирской и Тюменской областях, а также в ХМАО, по 2 млн можно получить в Архангельской, Брянской, Ленинградской, Нижегородской и Тульской областях, Татарстане и Краснодарском крае, в большинстве остальных субъектов региональная помощь составляет 1 млн рублей).
Действуют также разнообразные выплаты в пользу тех, кто в период службы получил ранения различной степени тяжести (если солдат ранен и признан негодным к дальнейшей службе, а медкомиссия присудила ему инвалидность I группы, совокупная единовременная компенсация составит 6,02 млн рублей, а в дальнейшем военнослужащий будет получать пенсию в 26,5 тыс. рублей в месяц, ежегодно индексируемую в соответствии с законом).
Именно высокие цифры выплат, которые в России окрестили «гробовыми» (хотя непосредственно на погребение и установку памятника зарезервированы отдельные пособия, установленные в 2024-м в размере от 101 до 120 тыс. рублей и с тех пор индексирующиеся), были поводом, заставившим меня задуматься о «смертономике» как серьезной экономической инициативе еще летом 2023 года.
По состоянию на тот момент «президентская» компенсация и выплаты по линии страховой компании составляли более 8 млн рублей — и это были для России весьма значительные средства. Однако на том этапе эти деньги, хотя и обеспечивали серьезный мотив для заключения контракта, вряд ли могли заметно повлиять на экономическую ситуацию в стране, так как число погибших было ещё невелико (вероятно, от 20 до 50 тыс. человек), а высокие зарплаты всем участникам военных действий еще не были введены.
Между тем уже в 2023-м ситуация существенно поменялась — и надо признать, что обещание посмертных компенсаций стало очень существенным мотивирующим фактором (многие журналисты по итогам общения с потенциальными контрактниками стали констатировать, что немалая часть отправляющихся на фронт вполне допускала наихудший исход, но при этом рассматривала действовавшие выплаты как вполне адекватную компенсацию для семьи и близких).
Важной новацией 2023 года стало и распространение всех посмертных выплат на родственников лиц, признанных пропавшими без вести в ходе «специальной военной операции» и служебных командировок в зону её проведения; порядок признания за военнослужащими сначала этого статуса, а затем и объявления их умершими был определён двумя законами, принятыми в апреле 2023-го — это сняло ряд проблем с выплатами, активно обсуждавшихся в первые месяцы войны и вскоре после проведения мобилизации. В результате система выплат добровольцам — как при заключении контракта, так и в случае их гибели — стала важным фактором российской финансовой политики.
Четвертый элемент «смертономики», который пока не выглядит наиболее значимым для российской финансовой системы, но может казаться таковым для некоторых участников «специальной военной операции», — возможность избавиться от различного рода долговых обязательств. Несмотря на то, что в этой сфере сформированы довольно строгие ограничения, общая логика выглядит понятной.
С 2022 года (решение об этом было принято в первом же пакете «компенсационных» мер по итогам мобилизации) действует норма, согласно которой все кредиты, которые были ранее взяты военнослужащим, погибшим на войне либо получившим увечья, на основании которых ему присвоена I группа инвалидности (а также кредиты его супруги и родителей), списываются в полном объеме — но только в случае, если эти долговые обязательства возникли после 24 февраля 2022 года. Через год, в конце 2023-го, аналогичное решение принято и в отношении задолженности по поручительствам, которые сделаны участниками «специальной военной операции» перед кредитными организациями.
Наконец, в конце 2024 года вышло решение, согласно которому любые просроченные обязательства в сумме до 10 млн рублей, по которым кредиторы начали взыскание и получили решения суда о взыскании, могли быть списаны, а исполнительное производство могло быть прекращено, если ответчик заключал контракт с министерством обороны (в этом случае ключевой датой становилось 1 декабря 2024 года — решение суда о взыскании должно было быть вынесено до, а контракт подписан не ранее этого дня).
Таким образом власти стремились обеспечить дополнительный набор добровольцев — но конкретно эта мера стала примечательной новацией ещё по одной причине. Она, замечу, впервые институционализировала материальные выгоды контрактника, происходящие из внебюджетного источника: в то время как прежде все получаемые военнослужащими средства обеспечивались федеральным или региональными бюджетами, в данном случае банкам указывалось списать долг и прекратить попытки его взыскания за свой счёт, без какого-либо возмещения со стороны государства.
Вряд ли можно утверждать, что банковская система России столкнулась из-за этого с некими сложностями (её совокупная чистая прибыль за 2024 год превысила 3,8 трлн рублей), но сам подход выглядит симптоматично.
[…]
В результате российская армия сегодня пополняется продавцами собственных жизней, «портрет» которых существенно отличается от описанного ранее «портрета» мобилизованных образца 2022-го: как минимум 25% новоявленных солдат не служили и знают о военном деле только понаслышке; около 20% из них на момент подписания контракта были безработными, и еще столько же не смогли представить документ о постоянной занятости; большинство не женаты, а доля новобранцев старше 45 лет устойчиво растет.
Эти наблюдения в ходе вербовки вполне согласуются с данными украинской стороны, полученными в ходе анкетирования пленных российских военнослужащих и оценки их состояния. 76% среди них — контрактники, завербовавшиеся за деньги или в надежде на амнистию, и лишь 19% — мобилизованные, 40% имели судимости (чаще всего за кражи, наркотики, грабёж и разбой, тяжкие телесные повреждения и убийства), только 7% окончили вузы, а 30% не имеют даже полного среднего образования, почти 40% до войны были безработными; сотни россиян попали в плен с серьёзными заболеваниями: ВИЧ, гепатиты B и C, туберкулёз, диабет, психические расстройства, включая шизофрению (последнее, замечу, соответствует тренду, который недавно воплотился в революционном предложении министерства обороны о полной отмене каких-либо требований, предъявляемых к потенциальным «коммерческим солдатам» в отношении их здоровья).
Все принятые властью решения не просто дороги: они радикально ломают существовавшие шаблоны отношения к подданным. В случае рассмотрения гипотетического — и на деле не очень вероятного — кейса, в котором гражданин, столкнувшийся с финансовыми трудностями при оплате ранее взятого кредита в 9,9 млн рублей и преследуемый судебными приставами за его неуплату, временно зарегистрировался в городе Москве, заключил в середине декабря 2024 года контракт с минобороны, отправился в зону проведения «специальной военной операции» и после семи месяцев участия в боях нашел смерть от удара дрона, его вдова стала бы выгодоприобретателем не менее чем на 30 млн рублей: 10 млн списанного кредита, 2,3 млн московской и федеральной выплат в момент заключения контракта, по 205 тыс. федерального денежного довольствия и 50 тыс. московской надбавки за каждый из семи месяцев службы — итого 1,8 млн, 13,9 млн компенсаций и страховки по случаю гибели по федеральной линии, а также 3 млн по московской — и это не считая дотации на погребение, пенсии, пособий на ребенка и разного рода менее значимых льгот.
Если предположить, что герой прибыл не то что из далекой Тывы, но даже из Псковской области (в которой, согласно официальным данным, средняя зарплата в 2024 году составляла 54,8 тыс. рублей в месяц), окажется, что за семь месяцев службы он заработал примерно столько же, сколько принесла бы его трудовая деятельность… за 45 лет (можно, конечно, сказать, что зарплата его со временем наверняка бы подросла, но не стоит забывать, что, с одной стороны, с неё взимается тринадцатипроцентный налог, и, с другой, «гробовые» в 2024–2025 годах можно было положить в банк под 16–20% годовых).
Даже если этот военнослужащий ранее не имел большого и неоплаченного кредита (и по каким-то причинам не взял его накануне своего ухода в армию, воспользовавшись правом на «кредитные каникулы» и возможное списание долга в случае смерти или при оформлении им инвалидности I группы), то совокупные компенсации уменьшатся до 20 с небольшим миллионов рублей, или его заработка за 30 лет упорного труда. (Этот расчёт фактологически верен с учётом применяемого стандартного подоходного налога для 22 из 89 регионов России, в которых официальная начисленная среднемесячная заработная плата в январе 2026-го не превышала 64 тыс. рублей).
В любом случае, утверждение, сформулированное мной уже три года тому назад и сводящееся к тому, что финансовое обеспечение «специальной военной операции» сделало смерть немалой части совершеннолетних российских граждан самым экономически эффективным способом использования их жизни, остаётся неоспоримым. Именно такое положение вещей на протяжении всего этого времени поддерживало и поддерживает приток добровольцев в армию, довольно эффективно регулируемый снижением или повышением размера выплаты при подписании контракта, что позволяет большей части российских граждан не опасаться быть напрямую затронутыми войной.
Я бы добавил, что логика «смертономики» предполагает использование в качестве добровольцев совершенно не приспособленных к выживанию в боевых условиях людей — и это также воспроизводит масштаб жертв: командиры отдают себе отчёт в том, что целью многих оказавшихся в части является получение «гробовых» для семьи и родственников. В результате возникает своего рода «воронка»: чем больше приходит в армию людей, тем с большим безразличием относятся к ним командиры, тем большими оказываются потери и тем дороже становится война. Это является, на мой взгляд, первым признаком того, что «смертономика» из средства решения проблемы сама превращается в проблему.