7 октября 2023 года сотни террористов ХАМАС прорвались через границу Израиля, чтобы убивать, насиловать и брать в плен мирных жителей страны. Погибли около 1200 человек, 251 человек были взяты в заложники и брошены в подвалы и туннели ХАМАС. Со временем в результате сделок с террористами, а иногда рейдов ЦАХАЛ, заложники были освобождены и вернулись домой, изможденные и полуживые. Израильтянин Элия Коэн прожил эти 505 дней в туннелях сектора Газа, претерпев пытки, многодневный голод и содержание в цепях и грязи на глубине 30 метров под землей. Свое заключение и борьбу за жизнь он описал в своей книге воспоминаний «505 дней в плену ХАМАСа». На русском языке книга вышла в издательстве Freedom Letters. The Insider с разрешения издательства публикует фрагмент из этой книги.
И кусочек неба
Пик заходит в комнату, зовет остальных террористов, собирает их вокруг себя. Мы переглядываемся. Что происходит? Неужели это конец? Как это возможно, ведь я прошел такой длинный путь, выжил в нечеловеческих условиях — и моя жизнь оборвется вот так бесславно? Я молюсь Б-гу и говорю: «Этого не может быть. Это не может быть концом моей жизни. Я не могу умереть так».
Вдруг Пик впервые обращается ко мне. Обычно он не разговаривает, только улыбается и слегка кивает.
— Вам повезло. Мы решили вас не убивать. Мы уходим отсюда. Поднимаемся на поверхность.
Они собираются в соседней комнате. Закончив сборы, заходят к нам. Один из них снимает замки на кандалах. Все готовы к подъему.
— Мы выходим. Кто сделает ошибку, получит пулю, — говорят они нам по-английски. Каждого из нас сопровождает «свой» боевик: Ор идет с Треугольником, Алон с Маской, Эли с Уборщиком. Остаюсь я. Рыжий ухмыляется:
— Ты сложный парень, на тебя нужны двое.
— Почему? Что я такого сделал?
— Тебя нужно держать, чтобы ты не наделал глупостей.
— Я не буду делать глупости. Я хочу жить.
— Смотри, а то застрелим.
Мы начинаем движение. Они боятся — сами толком не знают, что происходит. Кто-то из заложников испугался, что нас разделят и он останется один. Он делится с нами своими опасениями.
Мы обнимаемся.
— Скажи спасибо, что тебе достался Маска, — говорю. — Мне придется идти с Рыжим, который вчера накормил нас отходами, — я пытаюсь его подбодрить.
В туннель заходит отряд бойцов ХАМАСа. Они выглядят как настоящие солдаты. Глаза злые. Пришли за нами.
Командир бьет меня по лицу и приказывает идти.
Мы двигаемся по направлению к выходу из туннеля. Путь предстоит длинный, террористы напряжены и опасаются, что стены вот-вот обрушатся или, что еще хуже, в туннеле появятся израильские солдаты.
Я вижу, как Треугольник достает взрывные устройства с проводами и приклеивает их к стенам.
— Что ты делаешь? — спрашиваю.
— Если сюда зайдут солдаты, мы их всех взорвем, — объясняет он как ни в чем не бывало, продолжая прикреплять мины к стенам. Но в глазах его страх.
Мы подходим к отвесной лестнице и начинаем подъем. Несколько террористов идут впереди, еще несколько сзади. Туннель проложен очень глубоко, подъем занимает много времени. Но по мере приближения к поверхности я слышу звуки дрона. Как только открывается люк, чувствую кожей дуновение ветра и настоящий воздух. Какое это счастье — вдыхать воздух и не думать о том, что его могут отобрать.
Мы выходим из электрощита в учительской обычной школы. Как я уже говорил, образовательные заведения здесь служат прикрытием для террористов.
Моя голова покрыта капюшоном, чтобы меня не узнали. Нас встречает новый боевик.
— Еврей, — произносит он и бьет меня.
Мы выходим на улицу. Улыбашка и Рыжий идут рядом, держат меня за руки. Я хромаю, пытаюсь идти с ними в ногу и не могу понять: как я, раненый и изможденный, могу быть настолько опасным, что они охраняют меня вдвоем?
Я снова вижу небо. Оказывается, видеть небо — это награда.
Вокруг ничего нет, только руины зданий, и где-то эхом отдаются залпы артиллерийской канонады и автоматных очередей. Это заставляет меня идти быстрее, насколько это возможно. Вижу на земле листовки, которые ЦАХАЛ разбрасывает для местных жителей с требованием переместиться в безопасное место.
Мои охранники жмутся поближе к стенам и тянут меня за собой: они боятся, что их узнают. Мы заходим в один из полуразрушенных домов. Мы в комнате — ждем, пока они удостоверятся, что нас никто не заметил.
Рыжий отделяется от нас, я остаюсь с Улыбашкой. Мы садимся на пол. Снаружи по-прежнему грохот. Иногда взрывы гремят так близко, что весь дом содрогается. Улыбашка молится, перебирая четки. Бессчетное число раз повторяет «Аллах, Аллах, Аллах». Во взгляде его напряжение, рука дрожит. И вдруг он начинает плакать. В его руках автомат, а он плачет от страха.
Я гляжу на него и вижу перед собой труса. И он охраняет меня, в то время как я остаюсь спокойным. Я пленник этого ничтожества, вся сила которого заключается в автомате. Но если ты так боишься, то зачем пошел в ХАМАС?
Пик заходит в дом, видит плачущего Улыбашку. Ситуация кажется абсурдной. Он отводит взгляд, пытается успокоить Улыбашку, уговаривает того не поддаваться страху. В этот момент в дом заходят Эли с Уборщиком, и спустя мгновение прямо рядом раздается страшный взрыв. Стены трясутся, потолок рушится. Доля секунды отделяла Эли от смерти.
— Сматываемся отсюда, — принимает решение Пик, и мы выходим через окно на другую сторону улицы. Террористы пытаются бежать вместе с нами.
На этой улице нет ни одного целого дома. Мы ступаем по обломкам, охранники тянут меня за руки. Я поскальзываюсь, моя нога застревает среди груды щебня. Меня тащат, им кажется, что я специально упираюсь. Улыбашка размахивает передо мной автоматом.
— У меня нога застряла, — говорю.
Но они только угрожающе смотрят. Наконец я с усилием высвобождаю ногу. Мы двигаемся дальше и заходим в полуразрушенное здание без двери, где нас ждут Ор с Треугольником. Вот и вход в очередной туннель. Ор рядом, мы рады, что опять вместе, но ситуация вызывает у меня большие опасения.
— Здесь нас точно не найдут.
Ор пытается меня утешить:
— Ну хотя бы мы вместе.
Эли, Ор и я спускаемся в туннель вместе с охранниками.
По всем признакам видно, что это заброшенное место. Его состояние намного хуже, чем в предыдущем туннеле. Влажные земляные стены лишь частично укреплены бетоном, потолки настолько низкие, что нужно наклоняться, чтобы пройти, на некоторых участках нет электричества, и повсюду пахнет гнилью.
Наконец мы добираемся до места, где нам придется жить. Это маленькая комнатка, скорее даже келья, вырытая в земле. Вокруг разбросан мусор, обертки от продуктов, пустые упаковки от таблеток, фантики от конфет. Видимо, это место кто-то в спешке покинул, а потом о нем надолго забыли.
Алон приближается к нам. Мы обнимаемся, не скрывая радости.
— Я боялся, что нас разделят. Но теперь мы снова вместе. Я больше не один.
Мы используем несколько минут, когда террористы заняты своими делами, чтобы найти среди пустых оберток, валяющихся на полу, лекарства или что-то съестное. Все, что кажется полезным, мы хватаем и прячем. Пока облизываем фантики от конфет, замечаем посреди мусора нетронутую бутылку фанты.
Кругляш заходит в комнату и смотрит на бутылку. Он проходит мимо, а я судорожно соображаю, куда бы спрятать таблетки, которые удалось отыскать. В конце концов прячу их в подушку, найденную здесь же. Осталась лишь бутылка фанты. Что с ней делать? Кругляш ее заметил и, конечно же, заберет себе. Понятное дело, нам не оставит. Чтобы мы впервые за долгие месяцы получили сладкое? Нет, это в их планы не входит.
Кто-то предлагает сохранить бутылку для трудных времен.
— Кругляш уже видел ее. Спрятать бутылку мы не сможем. Выпьем прямо сейчас, — предлагаю.
Все соглашаются. Мы открываем бутылку и каждый получает глоток. Рот заполняет сладкая жидкость. Какое это наслаждение!
В мгновение ока бутылка опустошается, и перед нами встает новая проблема: как избавиться от нее?
В глубине коридора громоздится гора мусора, в том числе и пустые бутылки, которые тюремщики выбрасывают из кухни. Я быстро — насколько это возможно с раненой ногой — бегу и бросаю нашу бутылку в кучу. А затем так же быстро возвращаюсь, пока охранники не заметили моих передвижений. От фанты не остается и следа.
Кругляш заходит в комнату, видит обертки на полу.
— Вы взяли лекарства? — спрашивает.
— Нет, конечно, — отвечаем.
Он начинает обыск и тут же находит в подушке спрятанные таблетки. На этом он не останавливается, продолжает искать, и я даже знаю что. Он начинает злиться, его разъяренное лицо поворачивается к нам:
— Где бутылка фанты?
— Какая еще бутылка? Мы ничего не видели.
— Не врите!
— Мы ничего не видели.
— Я видел здесь фанту. Где она?
— Не было ничего.
Кругляш идет жаловаться своим дружкам.
— Они нас обокрали! Стащили бутылку фанты и выпили ее!
Он зовет их на помощь. Террористы обыскивают комнату, а потом принимаются за нас. Осматривают каждый сантиметр: твердо намерены найти доказательство нашего преступления. Бутылки нигде нет. Кругляш не может понять, как такое возможно. Ведь бутылка только что была тут, а теперь волшебным образом исчезла.
Проходит время. Мы сегодня так ничего и не ели.
— Нам бы поесть, — говорим мы.
Маска появляется с небольшим количеством еды. Пока мы были наверху, он грабил пустые дома и собирал, что там было съестного. Нам он принес консервы. ХАМАС, безраздельно властвовавший в Газе, теперь опустился до мародерства!
В нашем захламленном и заброшенном туннеле нет электричества. Свет исходит от маленького ручного фонаря. Выясняется, что связи тоже нет. Я понимаю, что никто не знает, где они находятся, а значит, и где находимся мы. Глубоко под землей, оторванные от всего мира. Что будет с нами? Как нас найдут? И будут ли искать? И что сделают с нами террористы?
Появляется Треугольник с тремя железными цепями. Три цепи на четверых. Кто будет закован, а кто останется на свободе? Кого из нас он выберет? И что будет дальше?
Он застегивает кандалы на ногах у Эли, потом у Алона. Остаемся мы с Ором. Кого из нас он выберет? В извращенном мозгу Треугольника возникает идея.
— Я вас свяжу вместе, — выдает он блестящую мысль. Эта новая жестокость сделает нашу жизнь совсем невыносимой. Мы не сможем даже двигаться. — Я свяжу вас вместе прямо так, как вы сидите. Думаете, у меня не хватит цепей для вас? Нет, со мной такой фокус не пройдет.
Он сковывает нас цепью, теперь мы сидим на полу вплотную друг к другу. Мы почти не можем двигаться, не можем лечь, не можем пойти в туалет. Нам остается только разговаривать. Но вскоре сон одолевает, я закрываю глаза и пытаюсь хоть немного вздремнуть в этом неестественном положении. Тогда мы еще не знали, что в этом унизительном состоянии, связанные, мы проведем с Ором три месяца, пока террористы не принесут четвертую цепь.
Слышится звук молитвы. Значит, сейчас четыре утра. Начинается новый день. Я хочу пить. С тех пор как мы покинули прежнее место, нам не давали воды. А ведь мы проделали путь от одного туннеля до другого почти бегом.
Тюремщики не приносят нам воды, я умираю от жажды. Прижимаюсь к стене и пытаюсь слизнуть с нее несколько капель влаги. Спасительные капли приносят недолгое облегчение.
Проходит время. Нас по-прежнему не кормят. Мы уже дожили до третьей молитвы, значит, сейчас около четырех часов дня.
Улыбашка начинает что-то готовить на кухне.
— Это ты нам готовишь? — спрашиваем мы.
— Да, — отвечает он. Естественно, он готовит еду своим дружкам. Вопрос только в том, что в итоге получим мы.
Он заходит к нам с консервами из бобов.
— Это что, еда? Это ты серьезно?
— Это вам до завтра. Больше еды не будет.
Мы смотрим на баночку, ее нам должно хватить до завтра, на четверых. Мы делим еду, каждый съедает маленький кусочек, еда заканчивается. Ждем до завтра.
Маска и на следующий день выходит грабить дома в попытках добыть еды. Мы вновь получаем лишь одну баночку на целый день.
Я решаю обратиться к нему, выпросить еще пищи.
— Этого не хватит. Пожалуйста, дай нам еды. Ну пожалуйста, ради Б-га, совсем немножечко.
В итоге я выклянчиваю у него два финика, мы тут же их съедаем.
Время идет. Наши тюремщики стараются наладить контакт со своими командирами. Один из охранников пытается присоединить телефон к кабелю, но делает это так неуклюже, что не сразу получается.
— Алло! — орут они в трубку, как будто чем громче будут кричать, тем больше шансов, что их услышат.
Улыбашка на грани отчаяния. Он говорит, что, если так будет продолжаться, у них не останется сил выходить наружу в поисках еды.
— Мы здесь все сдохнем, — заключает он.
У террористов тоже очень мало еды. Но это смотря с чем сравнивать. Они уже не встают на молитву. Б-г может и подождать. Я же продолжаю каждый день молиться и соблюдать распорядок дня.
Я лежу обессиленный, голова кружится. Никто из нас уже не разговаривает. Мы стараемся не двигаться, чтобы не терять энергию. Я чувствую, что мы на пороге жестокой и мучительной смерти.
Раз за разом они пытаются наладить связь. Уборщик соединяет телефонные провода, делает это наугад, каждый раз надеясь, что где-то что-то соединится, и связь чудесным образом появится.
Спустя четырнадцать дней неизвестности и почти полного отсутствия еды вдруг раздается вопль Уборщика:
— Есть связь! Я смог!
Телефонный контакт со штабом налажен, теперь там знают, где мы. Уборщик просит помощи. Нам срочно нужны продукты и газ для приготовления пищи. Он объясняет им, в каком туннеле мы находимся и как к нам добраться. У каждого туннеля свой код и название. Они образуют целый подземный город.
Наши тюремщики рады, что им удалось наладить связь. Но отношение к нам не меняется. Они продолжают морить нас голодом.
Проходит еще десять дней. Мы на грани жизни и смерти. Улыбашка идет ко входу в туннель получить продукты. Конечно, они предназначены для них, а не для нас. У ХАМАСа полно еды, целые тонны еды, ведь они контролируют гуманитарную помощь, которая приходит в Газу.
На этот раз нам достается сухая лепешка, лабане и банка бобов. Крошечную порцию нам приносят один раз в день, но мы и этому рады. Ведь это намного больше того, что мы ели в последние две недели.
Рассматривая себя, мы видим выпирающие кости. У нас уже не осталось сил, чтобы двигаться.
По пятницам я произношу молитву над водой согласно ритуалу. Я благодарю Б-га за то малое, что у нас есть, и понимаю, что в том месте и в той ситуации, где мы находимся, всегда может быть хуже. Но я все еще верю, что мы выйдем отсюда. Даже если нам тяжело, даже если мы превратимся в ходячие скелеты.
Ночью Треугольник заходит на кухню с мешком муки. Он готовит лепешки на газу. Я наблюдаю, как он делает питы, пока мы лежим без сна, измученные голодом. Ни с того ни с сего Треугольник заглядывает к нам. Мы не можем понять, чем обязаны этому странному визиту в четыре часа утра, незадолго до их первой молитвы. Он приносит одну лепешку, которую мы тут же делим на четверых и проглатываем. Может быть, теперь удастся немного поспать.
Каждую ночь мы с Ором ведем длинные беседы о нашей жизни до плена и о том, что мы будем делать после, куда поедем путешествовать. Например, на фестиваль в Венгрию. Мы делимся своими планами и мечтами. Эти беседы поддерживают наш дух, позволяют нам сохранять рассудок и веру. Так мы переживаем еще один день, и еще один, и надеемся, что рано или поздно мы выйдем из туннеля на свет.
— Я слышу, как вы там шепчетесь. Если не прекратите, получите у меня! — кричит Кругляш из соседней комнаты. Мы замолкаем и постепенно засыпаем.
На следующий день меня неожиданно вызывают:
— Или, иди сюда, подстриги меня, — зовет Маска.
Я слегка удивлен, но захожу в их комнату (на ногах моих по-прежнему кандалы, которые давят на рану и стесняют движения). Маска здесь один. Я стригу его машинкой. Немного странное ощущение: стричь террориста, от которого зависит моя жизнь. Стригу только машинкой, ножницы не выдают. Пользуюсь моментом, чтобы выпросить у него разрешение немного ослабить цепи.
— Я не могу двигаться и стоять в таком положении, мне трудно тебя стричь. Получится некрасиво.
Ради своей «красоты» он готов открыть замок и освободить меня от кандалов. Получаю несколько мгновений свободы, и моя вечная боль в ноге чуть-чуть ослабевает.
— Смотри, как красиво получилось. Разве я не заслужил чашку кофе? Может, еще и питу дашь?
— Когда командиры пойдут спать, я дам, — обещает он.
Всю ночь жду выполнения обещания. Я уже успел обнадежить друзей, что сегодня, может быть, мы сможем выпить кофе, который я заработал парикмахерскими услугами. Но Маска так и не пришел. Мы заснули глубоко разочарованными.
Рано утром я просыпаюсь от шума, который доносится из кухни. Я вижу, как Маска что-то готовит. Вдруг заходит с пинджаном [традиционный кофейник - ред.], в котором заварен свежий кофе:
— Я о тебе не забыл.
Дни продолжают тянуться, мы все еще пытаемся выжить на единственном приеме пищи в день. Мы сами поражаемся, что можем существовать на одной лепешке на четверых, хотя иногда у нас возникают конфликты из-за еды.
Рыжий продолжает издеваться над нами, проявляя безрассудную жестокость. Мы замечаем, что это происходит каждый раз после разговора с семьей по телефону, и понимаем, что таким образом он вымещает на нас злобу. Треугольник осознает, что это может быть опасно, и отправляет его в отпуск.
Вместо Рыжего появляется Квадрат. Все, кому мы давали «геометрические» прозвища, например, Кругляш и Треугольник, были высокопоставленными членами ХАМАСа. Заметно, что у Квадрата есть авторитет и сила, он не простой боевик, как Маска, Уборщик или Рыжий. Поэтому мы и даем ему эту кличку.
Когда он входит, я пытаюсь оценить его. Он производит впечатление человека, с которым можно договориться или сыграть на его чувствах и таким образом вытянуть из него немного еды. Он не выглядит таким злобным, как Рыжий.
Удается наладить с ним общение. Мы разговариваем на разные темы, и я вижу, что он проявляет больше интереса, чем остальные. Однажды возвращаюсь из туалета по коридору, он подходит и осторожно, чтобы никто не заметил, протягивает что-то съестное.
— Поешь тихо, чтобы никто не знал, — шепчет он.
— Дай на всех или не давай вообще, — отвечаю я.
Он глядит на меня с уважением. Когда я возвращаюсь, Эли понимает, что произошло, и тоже хвалит меня.
Проходит месяц. У нас все по-прежнему, без изменений. Хотя есть одно: я продолжаю изучать английский. В моем словарном запасе теперь около пятисот слов, я повторяю их днем и ночью. Мы ведем с Ором длительные разговоры по-английски, заканчивающиеся глубокой ночью. Днем мы пытаемся понять, что происходит снаружи. Как там наши семьи?
Рыжий снова появляется в нашем туннеле.
— Неужели он вернулся? — с горечью говорю друзьям.
Теперь опять начнутся издевательства, унижения, побои. Невозможно предугадать, что еще придет ему в голову.
Но, к нашему удивлению, на этот раз он ведет себя спокойнее. Что-то случилось там, наверху, но я не могу понять — что. Рыжий уже и не очень-то рыжий. Что-то сломалось в нем за тот месяц, пока мы его не видели.
Мне удается наладить с ним отношения, и остальные заложники тоже иногда перекидываются ним парой слов.
Недостающий процент
Уже февраль. Один из охранников шепчет мне, чтобы не услышали его командиры:
— Фи муфауадат ктире [Идут серьезные переговоры (араб.)]. Сделка готова на девяносто девять процентов.
Иногда один недостающий процент может перевешивать остальные девяносто девять. Этот урок я извлекаю из жизни в туннеле, и о нем не пишут ни в одном учебнике математики.
Рассказываю друзьям о сделке. Мы делимся любой информацией, которую вытягиваем из тюремщиков. Так мы можем сравнивать наши сведения, оценивать их правдивость и не позволять нас обмануть.
На этот раз мы испытываем радостное волнение. Неужели конец заключению близок? С одной стороны, у нас появляется надежда. С другой — с террористами никогда нельзя знать наверняка.
Проходит еще один день. Треугольник и Кругляш заходят к нам с мешком одежды.
— Одевайтесь, мы хотим посмотреть, как это будет на вас смотреться, — говорит Кругляш.
Одежда длинная и на несколько размеров больше. Наши тощие тела выглядят как пугала. Но если они принесли одежду, значит, мы выходим из туннеля и возвращаемся домой?
— Вы это наденете, когда подниметесь наверх, — сообщает Кругляш.
Мы делимся вещами, готовимся к выходу. Тем временем Уборщик тоже собирается: надевает военную форму и сапоги. Он идет воевать. Нас это не удивляет: если сделка заключена, то наши охранники вливаются в ряды бойцов.
Заходит Маска, хочет попрощаться с нами, прежде чем мы выйдем из туннеля. У него маленькая просьба:
— Помните, что я с вами хорошо обращался. Я вас не мучил. И не передавайте мое имя ШАБАКу, когда вернетесь в Израиль, ладно? Ну да, может, еще внести его в список праведников мира?
Он молится, его голос срывается, и мы понимаем: происходит что-то странное. Я говорю Эли, что Маску отправляют на войну. Он поднимается по лестнице, ведущей к небу, и бросает на нас последний взгляд, полный ужаса. Позже мы узнаем, что Маску действительно отправили воевать. ХАМАС стремительно теряет бойцов, поэтому задействует тех, кто раньше отсиживался в тылу.
Проходит еще один день. Голод нас мучает по-прежнему.
— Завтра у меня день рождения, — говорит Алон.
Я представляю себе, как дома празднуют наши дни рождения.
Буду пытаться выбить у террористов что-нибудь в подарок Алону — чем не причина выпросить еще еды?
После долгих уговоров мы получаем два бисквитных печенья и тут же их проглатываем.
Уже в новой одежде мы с нетерпением ждем новостей о заключенной сделке.
Зачем-то они принесли нам одежду, рассуждаем мы. С другой стороны, никаких признаков намечающегося освобождения не наблюдается. Может быть, они ждут знака, чтобы начать сборы? Наконец тюремщики заходят с угрюмыми лицами:
— Нет сделки, вы остаетесь здесь.
Один процент все-таки перевесил остальные девяносто девять.
Мы возвращаем одежду. Я понимаю, что остаемся здесь надолго.
Вместо двух охранников, которые нас покинули, приходят двое других. К одному из них тут же приклеивается кличка Габи [от ивритского слова габот, брови - ред.] из-за его густых широких бровей. А второго мы называем Мусоркой.
В первое время мы не знаем, чего ожидать от новых охранников, как они себя поведут. Будут ли они злее предыдущих?
Более жестокими и безумными? Если, конечно, это возможно. Я предпочел бы оставаться с теми, к кому уже привык. Кто знает, чего ждать от новых?
Мусорка молод, примерно нашего возраста. Но в его взгляде — что-то темное, недоброе. Он раздает приказы направо и налево, считает себя важным винтиком, управляющим всем механизмом. Он ведет телефонные беседы со штабом и передает распоряжения сверху.
Террористы получают достаточно продуктов, и теперь мы переходим на двухразовое питание.
Небольшая добавка пищи придает силы. Я снова начинаю двигаться и делать простые упражнения, пытаюсь тренироваться, чтобы мышцы не деградировали окончательно.
Проходит еще один день. Еще один день, вычеркнутый из жизни. Я решил больше расспрашивать Эли об университете, учиться у него. Эли терпеливо отвечает на мои вопросы. Я продолжаю читать книгу на английском, записываю и запоминаю слова.
Вечер пятницы. Я слежу за временем, поэтому всегда точно знаю, какой сегодня день и час. Тихо читаю пятничную молитву и произношу благословение над стаканом с водой. Вдруг Эли предлагает всем остальным присоединиться ко мне, чтобы вместе встретить шабат.
Четверо евреев стоят в темном туннеле и молятся, просят у Б-га милости, силы и жизни. Совместная молитва придает сил. Это момент настоящего духовного восхождения из глубин ада. Даже если до этого мы поссорились или наговорили друг другу неприятные вещи, нужно отложить все разногласия в сторону, встать рядом, выпить стакан воды вместо вина и произнести молитву. Я произношу благословение, и мы забываем о гневе, прощаем друг другу обиды и принимаем жизнь такой, какая она есть.
Когда я пою «Эшет хаиль» [ («доблестная жена» на иврите) — гимн, который поют перед первой субботней трапезой, в пятницу вечером - ред.] я вспоминаю свою семью: в пятничные вечера мама начинала петь, а мы за ней подхватывали, отбивая такт руками по столу. Я часто в шутку задирал свою сестру, она отвечала тем же. Представляю их шабатные трапезы без меня, как они сидят рядом с пустующим стулом, и на глазах у меня слезы.
Утром я накладываю тфилин. Конечно, виртуальный. Мы вместе читаем полагающиеся молитвы. Иногда кажется, что я чувствую прикосновение кожаных ремешков и тяжесть коробочки на своем лбу. Воображение и сила воли заменяют реальные предметы.
После молитвы я всегда обращаюсь напрямую к Б-гу.
Однажды террористы спросили:
— Что ты делаешь? Молишься?
— Нет, — отвечаю. Я боюсь их реакции. Каждый необычный поступок может стать причиной наказания для всех нас.
За время плена у меня выросла борода: я не брился со дня похищения. Я поклялся себе, что не буду бриться, пока не по-
бываю на могиле Зив, чтобы оплакать ее. Моя борода кажется им подозрительной.
— Ты что, религиозный?
— Нет.
— Тогда почему у тебя такая длинная борода?
— Потому что мы здесь не бреемся, как вы, наверное, заметили.
— Может быть, твой отец раввин? Мы слышали, что он раввин.
— Нет, он не раввин.
Они смотрят на меня недоверчиво и оставляют в покое.
Дни тянутся бесконечно долго, и никаких изменений не происходит. Мы пытаемся вытянуть информацию из наших охранников, даже подслушиваем их разговоры. Тем временем они выясняют у штаба, есть ли какое-то продвижение в переговорах. Они тоже хотят, чтобы сделку наконец заключили, чтоб выйти из подземелья.
Начинается Рамадан — месяц мусульманского поста, месяц милосердия и добрых дел. Тюремщики постятся днем и едят ночью. Таким образом они хотят приблизиться к Б-гу и замолить свои грехи.
Штаб обещает охранникам, что во время праздника будет снабжать их большим количеством еды. Они безмерно рады.
— Когда у нас будет больше еды, мы вам тоже дадим немного.
Мы тоже радуемся и ждем начала праздника, кажется, даже сильнее, чем тюремщики.
Треугольник и Кругляш выходят наверх получить припасы. Пока они в отлучке, к нам заглядывают Габи и Мусорка.
— Вчера у ХАМАСа был большой успех. Они взорвали тридцать израильских солдат! — сообщают со злорадной улыбкой.
Это часть психологического давления. Они изучают нашу реакцию на сообщение — конечно же, лживое. Один из нас ругается на иврите, думая, что они не поймут.
Но Габи все понимает. Он теряет самообладание, бьет заложника и говорит:
— Я тебя сейчас отведу наверх, отдам солдатам «Кассама», они прикончат тебя.
Габи бежит в соседнюю комнату, мы слышим щелчок затвора автомата и холодеем от ужаса: неужели в припадке безумия он просто пристрелит нас? Мусорка пытается его остановить.
— Оставь этого пса!
Они некоторое время препираются, потом Габи немного успокаивается.
Кругляш и Треугольник появляются, груженные продуктами. Они очень довольны:
— Смотрите, что нам выдали на Рамадан.
Они будут жрать всю ночь, чтобы ни в коем случае не проголодаться во время поста.
Габи рассказывает, что произошло в их отсутствие. Как один из заложников оскорбил его. Во время рассказа он сгущает краски, чтобы все выглядело более драматично.
— Что? — взрывается Кругляш. Он заходит в нашу комнату, продолжая ругаться и угрожать. — С этого момента вам запрещено говорить. Кто скажет слово — тому пуля!
Затем появляется Треугольник:
— Теперь не получите ни еды, ни воды — вообще ничего. Дерьмо!
За ошибку одного из нас мы все можем заплатить огромную цену.
— Он сказал это не нарочно, это просто оговорка, — пытаюсь хоть как-то исправить положение.
Заложник, из-за которого началась эта заваруха, тоже просит прощения. Но его можно понять: сложно оставаться невозмутимым, когда тебе сообщают такую новость. Все, что связано с нашими солдатами, разрывает сердце.
— Мне очень жаль, я прошу прощения.
Мы умоляем их сжалиться, унижаемся, упрашиваем. Но наши просьбы остаются без ответа.
Для нас начинаются еще более тяжелые дни, мы уже не надеемся выжить. К тому же по ночам они не только жрут, но и молятся, мешая нам спать.
О чем они молятся? Кому они молятся? Какие грехи замаливают? Ведь они грешат каждую минуту. Каждый раз, когда кто-то из нас пытается сомкнуть глаза, террористы начинают орать.
Мы получаем минимальную пайку, которую делим на четверых. Запахи из кухни только добавляют мучений. Они не экономят на себе, готовят только лучшее. «Сколько нужно этим людям?» — думаю я.
Треугольник берет кастрюлю, полную еды, демонстрирует нам: — Смотрите, сколько мы всего наготовили для себя. А вам ничего не достанется.
Они используют ошибку одного, чтобы вызвать к нему ненависть и разрушить наше братство. Мы сразу же разгадываем этот трюк и не поддаемся на провокации.
Рамадан подходит к концу. Наши тюремщики то злятся, то успокаиваются, а мы продолжаем клянчить у них воду и еду. В конце концов мучители немного смягчаются.
Двадцать третье апреля 2024 года. Мой день рождения.
Я вспоминаю предыдущий день рождения, который мы праздновали с Зив. Мы полетели на Санторини — я всегда мечтал побывать в Греции. Это было прекрасное путешествие, мы ездили на мини-тракторах, плавали на корабле, пробовали превосходную еду.
Думаю о своей семье. Что с ними сейчас? Как мои родители справляются с тем, что на них навалилось? Я обещаю, что на следующий день рождения буду с ними дома.
Наша жизнь в плену становится еще тяжелее.
Седьмое мая. День рождения Зив. В этот день во второй раз за все время плена я по-настоящему ломаюсь.
Зив больше не вернется. А я даже не могу пойти на ее могилу. Если бы я был сейчас в Израиле, то стоял бы на кладбище. Смог бы оплакать ее. Но как я могу оплакивать ее здесь, в Газе, на глубине тридцати метров под землей? Наверняка близкие Зив давно уже похоронили ее и отсидели траурную неделю.
Но я чувствую, что мне нужно выплеснуть свое горе.
Прошу разрешения пойти в туалет, самое мерзкое место в нашем подземелье. Туалет трубой соединен с канализационным люком. Этот люк давным-давно не прочищался, он заполнен доверху. Содержимое канализации поднимается наверх, дерьмо плавает в душевой. Запах стоит ужасающий, по полу шныряют черви. Иногда они заползают на тело, я их сбрасываю и давлю.
Когда кто-то из нас заходит в туалет, он пытается раздавить как можно больше червяков. Мы опасаемся, что скоро они заполонят все пространство. Грязь и вонь совершенно невыносимые.
И в этом смердящем месте я оплакиваю свою Зив, проклинаю себя за то, что не спас ее, прошу у нее прощения.
— Зив, я люблю тебя, — шепчу. — Я виноват перед тобой. Я должен был проводить с тобой больше времени, уделять тебе внимание.
После покаяния возвращаюсь обратно в комнату.
Я думаю, что буду делать, когда выйду отсюда. Когда Отец Небесный освободит меня, когда я выживу. Пусть они и дальше пытаются сломать меня. Они могут убить мое тело, но не душу.
Я убедил себя, что должен принять ситуацию. Сейчас я среди других пленников, которых не выбирал себе в товарищи по несчастью. Реальность вынуждает нас жить вместе, проявлять терпение, несмотря на нечеловеческие условия.
Я буду учиться. Я продолжу жить. Даже если Зив убита — я выживу. Я обязательно женюсь. У нас будут дети, и мы будем счастливы. ХАМАС меня не победит.
Через несколько дней посреди ночи нас будят громкие голоса. Охранники с кем-то говорят по телефону. Сразу понимаю: что-то случилось. Они в ярости. Как это отразится на нас?
Они кричат от злости и разочарования, словно не могут поверить в происходящее. Мы переглядываемся, не зная, чего ожидать. Террористы орут в телефон, орут друг на друга.
Они вообще постоянно кричат. Для них это обычный способ общения.
Утром спрашиваю:
— Интересно, почему они орали ночью? Может, где-то потерпели поражение или наша армия серьезно по ним ударила?
В полдень мы должны получить еду. Маленькую порцию, но и ее мы ждем с нетерпением, чтобы хоть чем-то заполнить голодный желудок. Бывает, наши тюремщики получают продукты с опозданием, поэтому и нам еду приносят позже обычного. Но, как правило, они сообщают об этом. Сегодня они ничего не говорят и делают вид, что не замечают нас. Что происходит с едой? Мы ждем в напряжении почти весь день. Прислушиваемся, чтобы понять причину их гнева.
В 15:30 наконец заходит Треугольник с маленькой кастрюлькой. Еще меньше, чем обычно. Он выдает нам крохотную миску и забирает стаканы.
— Почему ты забираешь стаканы? — спрашиваем.
— Молчать! Жрите!
Мы молчим, опасаясь нового всплеска злости. Понимаем: случилось что-то серьезное. Съедаем свою порцию риса и ждем следующего приема пищи — через семь часов. Но проходит восемь часов, девять, а еды все нет. Мы зовем их, они не отвечают, как будто нас не существует. Я слышу, как Кругляш возвращается сверху и проходит в их комнату.
— Иди сюда! — кричу ему.
Он приходит раздраженный и злой.
— Чего тебе надо?
— Мы ели сегодня только один раз и очень маленькую порцию. Вы не принесете еще еды?
Кругляш смотрит на меня с нескрываемой злостью. Сама просьба вызывает у него ярость.
— Еды? Кусок говна! Нет еды сегодня. И воды тоже нет! С сегодняшнего дня не будет ничего. Ты хочешь жрать? Подожди, пока выйдешь наружу. Будешь жрать в своем Израиле, а не здесь. Пусть Израиль тебя кормит. Мы дадим тебе только объедки. С какой стати нам тебя кормить?
Чуть позже выясняется: они взбесились от того, что нашей армии удалось освободить группу пленников силой [Речь об операции «Арнон» по освобождению четырех заложников — Ноа Аргамани, Альмога Меира Джана, Андрея Козлова и Шломи Зива — 8 июня 2024 года. Названа в честь погибшего командира штурмовой группы полицейского спецподразделения «ЯМАМ» Аркона Зморы]
Они чувствуют себя униженными и боятся потерять остальных заложников. Но при этом не придумали ничего умнее, чем довести нас до голодной смерти.
Мы сидим в комнате, все наши разговоры крутятся вокруг еды. Мы вспоминаем все рестораны, в которых бывали, все уличные забегаловки, в которых перекусывали, делимся кулинарными впечатлениями. Я рассказываю друзьям про фаршированные овощи моей мамы. И как можно не вспомнить блюда, приготовленные Яффой, мамой Зив. Когда мы жили у них, она готовила для нас каждый день. Каждый из нас рассказывает что-то свое, а потом наступает тишина. Мы надеемся, что разговоры немного успокоят наш голод. Но это всего лишь иллюзия: желудок сводит, а слабость усиливает наши страдания.
По ночам я мысленно исследую холодильник, полку за полкой, и вспоминаю мамины рецепты. Я точно знаю, где она держит дрожжи, а где шоколад, знаю, как выглядят упаковки со шницелями и как она режет салаты, которые у нее получаются особенно удачно.
Выясняется, что у Габи особо свирепый и непредсказуемый характер, проявляющийся в неконтролируемых вспышках гнева.
Иногда он ведет себя спокойно, но внезапно на него находят приступы злобы. Он орет, ругается, теряет самообладание. В моменты отчаяния он плачет по телефону. Смена настроения происходит всегда неожиданно, и мне бывает очень страшно. Но остальных охранников его нестабильное поведение совершенно не волнует.
Мы анализируем их личности и привычки. Есть тюремщики, которые предпочитают общаться с Эли или с Ором, а есть и те, кому нравится мое общество. Мы все время вынуждены изощряться и находить новые способы выжить в этой безумной и жестокой реальности.