Российская власть объявила о «чудесном обретении» мощей Дмитрия Донского и отправила их на фронт. Современная пропаганда рисует Дмитрия святым борцом с коалицией «Запада» и защитником православия. Это уже новая итерация альтернативной истории вокруг этой исторической фигуры, которая начала обрастать мифами через две сотни лет после смерти князя. При жизни и в последующие несколько веков после смерти Дмитрий не был ни Донским, ни святым (он находился с церковью в глубоком конфликте), а уж борцом с Западом называть его и вовсе нелепо: никакого единого Запада тогда попросту не существовало, и все воевали со всеми.
В июле 2026 года в Архангельском соборе Кремля открыли давно известное захоронение Дмитрия Донского, после чего останки князя стали почитаться как мощи. Уже через несколько недель Владимир Путин назвал их обретение чудесным, а в Госдуме предложили отправить частицы святого российским военным в Украине.
Более того, российские власти решили использовать князя в современном контексте: пропагандисты «России-1» представили Мамая и Золотую Орду, с которым боролся тогдашний московский князь, как «прокси Запада». Так образ Донского стал еще одним примером, как в идеологических интересах реальный исторический персонаж (другой яркий пример — Александр Невский) превращается в нечто, совершенно на него не похожее.
В действительности средневековый князь был крайне противоречивым персонажем, воевал с соседями-славянами, угнетал православного митрополита, а Западу противостоял весьма условно — если таковым считать языческую на тот момент Литву, которая и сама воевала с католиками-тевтонцами.
Впрочем, все это никак не помешало тому, что традиция отправлять иконы и реликвии военным в места боевых действий — от российской операции в Сирии до войны против Украины — вновь оказалась востребована.
Каким человеком и правителем был Дмитрий Московский
Традиционный образ Дмитрия Донского строится вокруг нескольких крупных достижений. После смерти отца в 1359 году девятилетний Дмитрий оказался во главе Московского княжества и первоначально опирался на митрополита Алексия и боярство.
При нем Москва заметно усилилась: в 1367 году был построен белокаменный Кремль, выдержавший походы литовского князя Ольгерда. В 1370-е Дмитрий вступил в конфликт с Мамаем, победил ордынское войско на Воже в 1378 году, а два года спустя — на Куликовом поле. Хотя в 1382 году Тохтамыш сжег Москву и выплата дани была возобновлена, к смерти Дмитрия в 1389 году Московское княжество значительно укрепилось, а великое княжение Владимирское он передал сыну Василию как наследственное владение, не испрашивая отдельной санкции Орды.
Важной частью позднейшего образа князя стала его связь с Сергием Радонежским и рассказ о благословении перед Куликовской битвой, хотя подробности этого эпизода появляются главным образом в поздних источниках. При этом реальное правление Дмитрия содержало немало эпизодов, которые плохо укладываются в образ безупречного православного государя.
Реальное правление Дмитрия содержало немало эпизодов, которые плохо укладываются в образ безупречного православного государя
Один из наиболее известных произошел в 1368 году. Тверь оставалась главным соперником Москвы в Северо-Восточной Руси, а ее князь Михаил Александрович опирался на союз с Литвой. Дмитрий и митрополит Алексий пригласили Михаила в Москву для разбора спора о наследстве и гарантировали его безопасность крестным целованием — религиозной клятвой. Тем не менее Михаила и его бояр арестовали, а часть спорных владений отобрали.
Несколько лет спустя Москва получила в свои руки сына Михаила, пятнадцатилетнего Ивана, находившегося заложником в Орде. Его выкупили, но вместо освобождения заключили в Москве и использовали для давления на отца. В результате Михаил отказался от претензий на великое княжение и заплатил за сына крупный выкуп.
Жесткой была политика Дмитрия и по отношению к собственным подданным и соседним русским землям. В 1371 году ради получения в Орде ярлыка ему пришлось собрать огромные средства. Летопись отмечала возникшую после его возвращения «тягость данную великую людям», а источники говорят о разорении тверских владений.
В 1375 году во время новой войны с Тверью московская рать сожгла посад, церкви и окрестные села.
После нашествия Тохтамыша в 1382 году Дмитрий направил войско уже против Рязани, князя которой обвиняли в помощи хану. Летописец писал, что Рязанскую землю разорили и сожгли «пуще… татарьскые рати». Таким образом, князь, вошедший в историю прежде всего как защитник Руси от Орды, сам последовательно использовал обычные для своего времени методы войны: разорение земель, принуждение и захват имущества.
Особенно сложно совместить с позднейшим образом благоверного князя его конфликт с митрополитом Киприаном. Русская церковь тогда подчинялась Константинопольскому патриархату, который после смерти митрополита Алексия считал Киприана законным главой митрополии. Дмитрий, однако, отказался его принять и попытался поставить на митрополичью кафедру своего приближенного Митяя.
Когда Киприан в 1378 году направился в Москву, его задержали, унизили и выслали. Сам митрополит писал о побоях, грабеже и голоде. В ответ он отлучил и проклял причастных к произошедшему. В 1380 году Дмитрий был вынужден примириться с Киприаном, однако после разорения Москвы Тохтамышем вновь выслал его. Митрополит окончательно вернулся в столицу уже после смерти князя.
Не выдерживают критики и высказывания о Мамае как о «прокси объединенного Запада» и о том, что Дмитрий Донской сплотил Русь перед лицом единого Запада. В Европе XIV века просто не существовало того, что можно было бы назвать «единым Западом». Англия и Франция вели Столетнюю войну. С 1378 года сама Римская католическая церковь была расколота между римским и авиньонским папами. Итальянские государства постоянно воевали друг с другом.
В Европе XIV века просто не существовало того, что можно было бы назвать «единым Западом»
Да, Дмитрий Донской не раз воевал с Литвой, которая находилась географически на западе от Москвы. Но и сама Литва, в которой на тот момент жили как православные, так и язычники и католики, вполне успешно воевала с еще более западным Тевтонским орденом. Причем в этом ей помогала западная католическая Польша.
Что же касается «сплочения русских земель вокруг Москвы», то здесь князь Дмитрий действительно достиг немалого. За тридцать лет его правления территория Московского княжества выросла в несколько раз, а великое княжение Владимирское фактически закрепилось за московской династией.
В борьбе за первенство в Северо-Восточной Руси Дмитрий добился решающего перевеса над Тверью: после поражения 1375 года князь Михаил Тверской отказался от притязаний на владимирский стол и уже не мог выступать равным Москве политическим центром. Москва при Дмитрии стала способна собирать вокруг себя широкие коалиции других русских князей — сначала для похода на Тверь, а затем против Мамая в 1380 году.
Одновременно укреплялась и сама столица: в 1367 году был построен белокаменный Кремль, ставший символом нового политического веса Москвы. К концу правления Дмитрий сумел распространить свое влияние и на отдаленные княжества, в том числе на Новгородскую республику.
Но важно понимать, что все это было не абстрактным «собиранием Руси», а прежде всего последовательным укреплением собственного государства — Московского княжества. И достигалось это вполне обычными для Средневековья средствами: войнами, принуждением, взятием заложников и разорением соперников — в буквальном смысле железом и кровью.
Все это не превращает Дмитрия в исключительного злодея: жестокость, междоусобные войны и нарушение договоров были частью политической реальности XIV века. Но эти эпизоды делают его гораздо более сложной исторической фигурой, чем идеальный православный правитель-воин.
К тому же возникает вопрос: каким образом князь, вступавший в прямой конфликт с главой Русской церкви, допускавший насилие против него и даже получивший церковное проклятие, спустя шесть столетий оказался причислен к лику благоверных святых?
Как Дмитрий стал Донским и был канонизирован
Память о Дмитрии Ивановиче складывалась постепенно. Изначально она сохранялась только в семейном кругу московских князей. Современники знали его прежде как великого князя Дмитрия Ивановича Московского и Владимирского, а прозвище Донской закрепилось только в XVI веке, когда Куликовская битва стала переосмысляться как начало борьбы Москвы с Ордой. При этом непосредственно победу на поле боя в Куликовской битве связывают с другими именами: согласно устоявшемуся изложению, перелом в битве обеспечил удар засадного полка, который до того был скрыт в дубраве; его обычно связывают с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским и воеводой Дмитрием Боброком-Волынским.
Особенно активно этот образ Дмитрия Донского использовал Иван Грозный: собственный поход на Казань в 1552 году он символически связывал с Куликовской победой, а Дмитрий становился историческим предшественником расширяющегося Московского государства.
В Российской империи Донской окончательно вошел в национальный пантеон. Интерес к нему особенно усилился во время наполеоновских войн, а в XIX веке появились памятники, картины и литературные произведения, закрепившие его образ как защитника страны и великого полководца.
После революции 1917 года религиозный компонент исчез, но с конца 1930-х годов Донской вновь оказался востребован уже в советской военно-патриотической традиции. В речи на параде 7 ноября 1941 года Сталин назвал его среди «великих предков», а во время войны появилась танковая колонна «Дмитрий Донской», собранная, как было объявлено, на пожертвования верующих Русской православной церкви.
Следующим важным рубежом памяти о Дмитрии Донском стало 600-летие Куликовской битвы. Юбилей широко отмечался государством в 1980 году. Одновременно он стал поводом для возвращения религиозного прочтения фигуры князя.
Тогда же вышла популярная биография князя в серии ЖЗЛ под авторством писателя Юрия Лощица. В ней Дмитрий изображался практически как идеальный православный правитель, а сложные эпизоды его биографии сглаживались.
Поэтому канонизация Донского на Поместном соборе 1988 года, в год тысячелетия Руси, стала скорее завершением длительного процесса, чем неожиданным решением. Тогда РПЦ выбрала для первой крупной в советское время серии канонизаций в основном исторически и политически безопасные фигуры.
В список, в частности, вошли Андрей Рублëв, Максим Грек, Паисий Величковский, Амвросий Оптинский и Феофан Затворник. Это были средневековые герои, монахи, богословы и подвижники, чье прославление позволяло церкви восстановить собственную историческую традицию, не поднимая пока наиболее конфликтную для советской власти тему — гонения на церковь после 1917 года.
Показательно, что Тихона (Беллавина), первого патриарха Московского и всея России после восстановления патриаршества в России в 1917 году, канонизировали лишь год спустя и осторожно — как святителя. Первые же новомученики появились в официальном календаре РПЦ уже после распада СССР.
В этом смысле Дмитрий Донской был особенно удобен: советское государство уже само сделало его историческим героем, поэтому его превращение из «великого предка» в православного святого практически не требовало пересмотра советской версии истории.
Православные святыни на войне
Использование православных святынь в войне имеет в российской истории долгую традицию. В Российской империи полковые и чудотворные иконы сопровождали войска, перед ними служили молебны, ими благословляли отправлявшиеся на фронт части.
В 1812 году Смоленская икона Божией Матери находилась при действующей армии, перед ней молились накануне Бородинского сражения. Особую судьбу имела икона-реликвия «Явление Богоматери преподобному Сергию», написанная в XVI веке на досках от гроба Сергия Радонежского: ее отправляли к войскам в 1812 году, во время Крымской и Русско-турецкой войн, Русско-японской войны и в ставку Верховного главнокомандующего в 1914-м.
Особенно заметной эта практика стала во время Русско-японской войны. По воспоминаниям современников, генералу Куропаткину по пути в Маньчжурию постоянно дарили иконы, и один мемуарист писал о его вагоне, увешанном иконами. Сам же генерал считал православную веру и религиозность одним из преимуществ русской армии перед японской. На этом фоне появилась знаменитая острота, приписываемая генералу Михаилу Драгомирову: «Столько набрал Куропаткин образов, что не знает, каким образом победить».
После перерыва во времена СССР подобные практики стали возвращаться вместе со сближением государства, армии и РПЦ. Хорошо это видно на примере российской операции в Сирии. В 2016 году на авиабазе Хмеймим освятили часовню Георгия Победоносца и передали туда икону с частицей его мощей. В 2018 году патриарх Кирилл направил в храмы российских баз в Хмеймиме и Тартусе иконы Серафима Саровского, а военнослужащим — иконы Воскресения Христова. Свое обращение он завершил словами: «Благословляю вас на ваши ратные труды».
После начала полномасштабной войны России против Украины сакральная составляющая стала еще заметнее. 13 марта 2022 года Кирилл передал главе Росгвардии Виктору Золотову Августовскую икону Божией Матери — образ, возникший из военной легенды времен Первой мировой. Золотов публично заявил, что икона будет «защищать русское воинство и ускорять нашу победу».
В 2024 году телеканал «Спас» организовал вдоль линии боевого соприкосновения крестный ход с мощами Димитрия Солунского, Александра Невского и Георгия Победоносца. Святыни доставляли к военным частям и в расположенные у передовой храмы.
В июле 2026 года появилась и история об утрате частицы мощей Александра Невского при перевозке на оккупированной территории Донецкой области: сообщалось, что сопровождавшая святыню машина попала под удар беспилотника и находившиеся в ней военнослужащие погибли. Однако независимого подтверждения этой истории не появилось, а «Новая Газета Европа» указывала, что сообщение могло быть недостоверным.
Князь Дмитрий Донской — фигура, характерная для эпохи позднего Средневековья. Он был жесток, порой вероломен, не боялся даже церковного проклятия и успешно достигал своих целей, не всегда считаясь с ценой. За последующие столетия эта противоречивая фигура была последовательно переработана в героя имперской, советской, а затем и церковной исторической памяти.
Сегодня востребован уже не столько реальный правитель XIV века, сколько созданный вокруг него образ победителя и защитника государства. Его включение в нынешний военный ритуал показывает, как российская власть ищет дополнительные символические ресурсы для оправдания затянувшейся агрессии. Современная война помещается в ряд прежних «судьбоносных» сражений, а военным и политическим неудачам придается более высокий смысл. А значит, россияне должны преисполняться чувством исторической и духовной преемственности.
Кроме того, в ситуации нарастающего экономического кризиса и высочайшей за последние двадцать лет неопределенности в истории России гражданам хочется чуда. И это желание Кремль, помимо прочего, пытается удовлетворить «обретением мощей».
