«В УК нет понятия „чувство юмора“». Российские стендаперы о том, как выживает индустрия во время войны и цензуры

Недавно я вел шоу в популярном московском баре в Москве. И организаторы сразу попросили, чтобы не было ничего про политику. Раньше бывало, что кто-то кричал «Россия!», начинал петь гимн, «Матушку-землю» — вот этого всего теперь тоже не надо.

Причем это бар в центре Москвы, туда ходят молодые, современные, насколько это возможно сейчас, люди. Запрос на что-то политическое у них, безусловно, есть. Можно между делом как-то подмигнуть. Как Ургант в свое время подмигивал — примерно такие же подмигивания сейчас и остаются.

Например, в какой-то момент напарник говорит: «На эту тему я не могу говорить». А я ему: «Мы здесь можем говорить только об этом или про яблоки. Больше ни про что». И зал понимает, что речь о партии, и на это сразу яркая реакция. То есть ты на полсекунды показал что-то — и всë. 

И у владельцев баров, и у самих комиков, и у владельцев стендап-клубов есть внутренняя цензура. Пример Артемия <стендап-комика Артемия Останина — The Insider> показывает, как всë может произойти. Даже если ты ничего такого не имел в виду, ничего особо не говорил, всë равно лучше иметь это в голове.

Моя аудитория довольно современная, всë понимает. Но ты всë равно думаешь: где-нибудь подснимут, кому-нибудь отправят, оно расфорсится какими-нибудь активистами.

Я вообще не считаю, что я кому-то нужен, чтобы меня сажать. Но меня пугают новости, где абсолютно неизвестных людей просто за что-то сажают, за какой-нибудь репост. И ты даже не всегда понимаешь, что конкретно человек сделал. Со сценой так же: ты думаешь не только о том, что сказал, а еще о том, как это может разлететься. Как с Нурланом <стендап-комику Нурлану Сабурову запретили въезд в Россию — The Insider>: где-то подсняли — и дальше всë начинает жить отдельно от тебя. Поэтому просто становишься внимательнее.

История с Артемием Останиным, конечно, сильно шокировала и задела многих моих друзей и вообще всë комьюнити. Когда только начиналась эта лавина, многие говорили ему: уезжай. Но он воспринял происходящее как какой-то прикол. А потом они с девушкой попытались уехать через Беларусь, и их в итоге задержали.

Раньше, когда что-то происходило с комиками, реакция комьюнити была другой. Например, с Идраком Мирзализаде или Сашей Долгополовым. Я точно помню, когда были проблемы у Идрака, мы концерт могли закончить фразой: «Идрак невиновен», «Идрак должен быть на свободе». И мы были не единственными, кто это делал. А когда это происходило с Артемием, никто не высказывался, потому что страшно. После этого площадки особенно начали настаивать: ничего на тему «СВО», ничего про военные действия.

Но, повторюсь, запрос у людей есть. И я стараюсь, когда чувствую, что это возможно, как-то подмигивать. Иногда, наоборот, встаю в позицию, что всë правильно. Например, вижу, что люди в зале что-то поняли, и говорю: «Америка — полная фигня». И все понимают, что это постирония. Но зато текстом я произнес именно это. В Уголовном кодексе, насколько я знаю, нет понятия «чувство юмора».

Бывает, что аудитория, наоборот, от политических тем напрягается. Они пришли отдохнуть, послушать неловкие истории про секс или про метро. Я даже периодически говорю: «Расслабьтесь. Я сяду в тюрьму. У вас всë будет хорошо». При этом я не политический комик. Мне главное, чтобы было весело.

Однажды после выступления ко мне подошли мужики. Говорят: «Очень круто, очень понравилось. Можно мы сейчас фотографию сделаем и другу отправим? Он сейчас там служит на передке». И что я им скажу? Конечно, давайте. Я не хочу с ними конфликтовать. Не хочу на стендап-мероприятии кого-то переубеждать или вступать в политическую полемику. Я не вижу в себе такой силы и не считаю, что это вообще моя задача. При этом я ходил на митинги. У меня было задержание. Потом я эмигрировал, но вернулся. Для эмиграции нужны деньги, а я не богатый человек.

Конечно, есть комики, которые называют свой стендап политическим. Есть люди, которые шутят про санкции, либералов, выступают в Донецке и так далее. Например, есть один, который любит в выступлениях называть Владимира Владимировича «дядя Вова» и говорить: «У меня такой политический материал».

Комиков, которые уехали, я смотрю. Но тут уже вкусовая история. Мне нравится то, что делает Идрак Мирзализаде, нравится их клуб в Польше. Дениса Чужого, например, почти не смотрю. Иногда мне кажется, что у некоторых комиков за границей слишком много вот этого «белого пальто». Я допускаю, что проблема может быть во мне. Может быть, я просто не хочу признавать, что тоже являюсь частью происходящего, потому что я здесь нахожусь. Они приняли решение уехать, а я не принял. Вернее, принял, но потом вернулся. И когда мне об этом еще рассказывают из-за границы, мне просто бывает не смешно.

Ребят, которые шутят над уехавшими, над эмиграцией, я не смотрю. Я даже не хочу специально злиться на эту пропаганду. Мне достаточно собственной тревоги. У меня нет ресурса сидеть и ненавидеть кого-то. Мне надо думать, чем платить за квартиру.

Я сегодня всë время вспоминаю Урганта. Его первое появление после отмены «Вечернего Урганта» — эфир с Аязом Шабутдиновым. Иван там разговаривал с ним про его бизнес и творчество, ребята делали презентацию. В презентации были какие-то сине-желтые графики. Иван такой: «Какой интересный выбор цветов у того, кто делал презентацию». Или появляется кадр с Дмитрием Назаровым — а позицию Дмитрия мы знаем. То есть вот такие совсем тонкие вещи. Но кого это веселит? Не знаю. Это уже не массовая история.

Есть ли у меня ощущение безнадеги? Нет. Наверное, потому что я просто не хочу ее чувствовать. Я стараюсь мыслить позитивно. Я не выбирал время, в котором мне рождаться. И я всë-таки хочу быть счастливым. Но при этом я уже, наверное, не жду «горячей воды». Стараюсь просто не падать духом.

Конечно, всë происходящее меня удручает. Иногда я чувствую себя обессиленным, потому что не знаю, что еще сделать и сказать. Может быть, единственное, что я могу, это немного разряжать аудиторию, когда выхожу на сцену.

Да, у меня нет денег эмигрировать. Но мне вообще-то нравится жить в России. Я хотел бы иметь возможность здесь жить и одновременно путешествовать. Но у меня нет ощущения: всë, я теперь не могу пошутить со сцены про какую-то тему — какой ужас, жизнь закончена. Я вообще не знаю, что будет дальше. Может быть, через год я буду вспоминать: ой, как мы тогда с журналисткой созванивались, вот это были свободные времена, сейчас вообще не так! А может быть, будет наоборот.

Я выступаю на разных городских площадках, и там всë очень целомудренно. Перед выступлением организатор читает мой текст и вычеркивает всë, что нельзя. У меня была довольно невинная шутка про услуги женщин по вызову за деньги — сиделок. Мне сказали: «Переформулируй, чтобы не было намека на проституток». Ну а как ее переформулировать? Я в итоге сказал: женщина с повышенной социальной ответственностью.

Про VPN шутить нельзя. Пошлятину тоже нельзя. Хотя что считается пошлятиной, непонятно. У меня была шутка: «У меня плохое зрение, поэтому я блюю дальше, чем вижу». Слово «блюю» тоже запретили. То есть человек сидит, читает текст, отмечает красным: это убрать, это ни в коем случае.

Ему лет 25, но я понимаю, почему он это делает: он просто боится. Всë могут проверить, кто-нибудь придет, запишет что-нибудь в блокнотик, и потом будут проблемы. После всех историй, когда людей задерживают или наказывают за какие-то слова на концертах и эфирах, все теперь дуют на воду.

Причем получается даже хуже обычной цензуры. Организаторов никто напрямую не заставляет вырезать шутку про сиделку или слово «блюю», но люди сами стараются заранее угадать, за что теоретически могут наказать, и запрещают еще больше. Просто на всякий случай.

В клубах я не выступаю, хотя там с этим попроще. Но публика у меня такая академическая: сидят чинно, никто не пьет. Так что я вообще всему благодарен. Конечно, обидно, когда из текста половину вырезают. Но пока получается выступать — уже хорошо. Тем более зрители смеются. Даже если они не знают, сколько шуток до них не дошло.

Наверное, стоит начать с того, что в марте этого года у нас посадили стендап-комика Артемия Останина. И это, конечно, очень сильно всколыхнуло стендап-сообщество, потому что это первый такой громкий случай.

До этого, в сентябре прошлого года, Диму Гаврилова сажали на 15 суток <на самом деле на 13 суток — The Insider>. Он тогда жил то ли в Армении, то ли в Грузии и на выступлении сказал что-то про надпись Russian pigs go home: мол, нравится, что она здесь написана, чувствуешь себя как дома. В целом у него был монолог на тему русофобии, и в итоге его за это и привлекли.

Но он тогда попросил вообще никак в эту историю не вмешиваться и ее не подсвечивать. Сказал, что со своим адвокатом разберется сам и не надо привлекать еще больше общественного внимания. И действительно, всë более-менее хорошо обошлось, его выпустили.

Когда Артемия еще не задержали, я ему даже написал, спросил, как дела и не нужна ли какая-нибудь помощь. Он ответил, что всë нормально и он выйдет сухим из воды. Не вышел.

Очень многие комики просто не знают, что у нас есть такие статьи. А после истории с Останиным стали напрягаться. Некоторые присылали мне свои сценарии, шутки и спрашивали: «Как думаешь, вот это попадет под статью?» Это, конечно, довольно печально, потому что у нас нет никакого юридического просвещения для людей.

Я иногда слушаю монологи и думаю: ребята, вот так точно нельзя. А человек просто не понимает, что, если он в шутку показал усы Гитлера, нарисовал свастику или сделал неопределенный жест, это уже может быть статья. Объясняешь это, на тебя смотрят: ты сейчас рофлишь или серьезно?

Мне кажется, такие изменения законодательства просто не вызывают большого информационного резонанса. В новостях это, конечно, есть. Людей по этим статьям задерживают уже годами. Но многие просто не следят. И еще есть ощущение: меня это точно не коснется, я-то ничего такого не делаю. А потом однажды к тебе могут прийти с обыском.

Тут сразу несколько факторов. Во-первых, неосведомленность в законах. Во-вторых, есть ощущение, что всë не настолько плохо, что это какие-то либеральные СМИ нагнетают, сеют панику. Ощущение купола: меня это пока не касается, значит, и дальше не коснется.

У нас есть большой чат для комиков, там почти три тысячи человек. Туда в принципе может добавиться любой, кто хочет выступать, не только профессиональные комики. И после Артемия там это всë очень сильно обсуждали. Но проходит время — и всë снова затихает. Я сейчас хожу по открытым микрофонам и опять слышу шутки про Иисуса, про Гитлера, про терроризм, про 11 сентября. «СВО» почти никто не трогает. Но остальные темы возвращаются.

Начинающий комик приходит: «Да я сейчас вообще как пошучу!» И иногда это просто везение, что его никто нужный не слышит. Потому что со сцены люди периодически говорят очень спорные вещи. Даже зал иногда чуть-чуть затихает, настораживается: так, а что будет дальше?

Я сам много шучу про место, где родился и вырос, про постсоветское пространство, непризнанные территории и вот это всë. И замечаю, что люди всегда немного напрягаются на таких темах. Они ждут, что я сейчас скажу и какую позицию займу — я за или против. То есть люди хотят сначала определить мою позицию, а уже потом двигаться вместе со мной дальше в эту тему.

И если я чувствую, что зал не готов, я обычно выруливаю. Потому что ощущение небезопасности тоже есть. К нам, например, стали ходить люди, которых мы между собой принимаем за сотрудников центра «Э». Они так смешно маскируются. Это выглядит как в мультике, где есть туповатый помощник суперзлодея, который всем своим видом показывает: босс, я прекрасно спрятал бомбу. Человек приходит вроде бы в гражданском — но эти джинсы и борсетка… Не вписываются в атмосферу. Это, конечно, сразу влияет на то, как ты ведешь себя на сцене.

У меня были ситуации, когда я договаривал шутку и прямо в процессе понимал, что это может быть небезопасно.

Когда ты пишешь материал, ты же не сидишь с Уголовным кодексом. А потом выходишь на сцену, произносишь шутку и внезапно думаешь: так, а это под какую-нибудь статью не попадает? Я даже иногда прямо залу говорил: «Давайте вы тоже посмеетесь погромче, чтобы, если что, я не один в СИЗО уехал».

Если я выступаю не один, стараюсь прийти к самому началу и послушать, как ведущий общается с аудиторией, чтобы понимать, кто вообще сегодня сидит в зале. Например, ведущий спрашивает мужчину, где он работает, а тот отвечает, что не хочет говорить. У нас сразу возникает подозрение, что работа связана с силовой сферой. И ты бессознательно начинаешь перебирать материал.

Я знаю, какие шутки у меня на грани. Где-то я их убираю, где-то просто не решаюсь сказать. Иногда специально перестраиваю выступление. Если чувствую, что зашел на территорию острых социальных тем и зал отреагировал хуже, чем обычно, я быстро ухожу в более безопасные темы. Я ощущаю на себе это постоянное жонглирование темами, потому что я достаточно тревожный человек и слежу за повесткой.

Профессиональные комики, с которыми я общаюсь, уже советуются с юристами: отправляют им материал, редактируют шутки с учетом юридических рисков. А начинающий, который просто пришел попробовать стендап, может вообще не подозревать, что задевает какую-то статью. Тем более у нас есть очень размытые формулировки: оскорбление чувств верующих и так далее. Уже не знаешь, что именно и кого может оскорбить. 

Есть комик, который пишет материал про институт брака. И даже он советуется с юристами. Потому что сейчас есть отдельный дискурс про традиционные ценности, семью, «скрепы». Он просто шутит о том, что не понимает институт брака. Что мы говорим о любви, о высших чувствах двух людей, а потом эти два человека заходят на «Госуслуги» и нажимают кнопку. Совершенно бытовая шутка. Но даже здесь человек думает: а это точно безопасно? Потому что ты уже не понимаешь, что именно в какой момент может оказаться проблемой.

Женщины чаще говорят про войну полов, сексизм, отношения. И иногда через это можно довольно безопасно говорить и о войне вообще. Например, девушка выходит и говорит: «Что-то стало мало мужчин. Сижу на сайтах знакомств — стало сложно знакомиться».

Формально она вообще ничего такого не сказала. Но все понимают, почему мужчин могло стать меньше. Эзопов язык. Может быть, девушка вообще не закладывала никакой политической мысли, но зритель уже сам ее считывает.

С феминистскими темами тоже всë сложно. Но при этом сейчас появилось отдельное большое течение женского стендапа, фемстендапа. Есть отдельные женские микрофоны. В какой-то момент возникло ощущение, что женский стендап вообще стал сильнее мужского. Девчонки как будто поймали эту girl power. 

Даже если девушке кто-то из зала что-то выкрикнет, она всë равно в более сильной позиции. Она стоит на сцене. На нее направлены софиты. У нее в руке усилитель голоса — микрофон. Если какой-нибудь хеклер что-то выкрикнет, она спокойно может его переиграть.

Что касается комиков, которые уехали, не думаю, что внутри российского стендапа есть какая-то массовая зависть к ним. Практически у каждого второго есть друг в эмиграции. Все понимают, насколько тяжело жить в чужой стране — без родного языка, без друзей, без дома, без привычного менталитета, без каких-то элементарных бытовых вещей.

И когда на одной чаше весов находится свобода слова и самовыражения, а на другой — необходимость бросить всë, что ты здесь построил, свою работу, связи, аудиторию, дом, многие выбирают остаться.

Я сейчас живу и работаю в Москве. И выбирать между тем, чтобы бросить всë, что здесь есть, и возможностью говорить вообще всë, что у меня наболело, для меня тоже не так просто. Еще два года назад я клялся и божился, что моей ноги в другой стране не будет. А сейчас понимаю, что, если мне станет совсем дискомфортно, уеду. Конечно, страшно, что карьеру придется начинать почти с нуля.

Здесь уже наработаны связи с организаторами, есть кредит доверия, своя аудитория. Мысли об эмиграции в этом году стали появляться прежде всего из-за очень личной вещи. Я стал думать о семье и о детях. И в какой-то момент задал себе вопрос: хочу ли я, чтобы мои дети росли в этой стране? И ответ оказался уже не таким однозначным.

Наверное, на 90% я всë еще выбираю Россию. Но вот эти десять процентов сомнения есть. И они связаны в том числе с моей политической позицией и с ощущением того, что происходит вокруг. Плюс ситуация с войной стала физически ощущаться ближе. Стало больше сообщений об атаках беспилотников, о том, что что-то происходит уже в Москве и других регионах. Ты каждый день читаешь новости: что-то происходит в Курске, Белгороде, на Урале, на Севере.

Попадаются экономические прогнозы, новые законы, и ты всë равно начинаешь мысленно анализировать, сколько это еще может продолжаться. Задаешь себе вопрос: готов ли я привыкнуть к этой новой нормальности? И, главное, готов ли я, чтобы мои дети к ней привыкали?

Если мы с друзьями начинаем говорить о политике, мы в целом понимаем друг друга. Мы скорее центристы, не любим радикальность, мы против войны. При этом понимаем, что есть огромная политическая система, в которой разные люди зарабатывают деньги, принимают решения.

Я смотрю Варламова, Каца, разные новости, Собчак, еще какие-то источники — и как-то формирую себе реальность, в которой могу существовать. А потом приезжаю к родителям в другую страну и вижу, что они смотрят совершенно разные телеканалы: российские, украинские, местные.

И я тоже начинаю смотреть всë это вместе с ними. Включаешь российское телевидение — и мне какие-то вещи там вообще физически тяжело смотреть. Потом включаешь украинские новости, иногда на украинском языке, смотришь, что говорят там. Потом мировые новости.

После таких поездок я обычно возвращаюсь в Россию более либеральным, потому что получил возможность посмотреть на нее чуть-чуть со стороны. Мои родители сами пережили вооруженный конфликт в 90-е. Отец в нем участвовал. Они очень хорошо понимают, что война — это ужасно. Но при этом понимают и другое: такие вещи решают не обычные люди. Не народ. Это решают какие-то люди наверху, у которых есть власть принимать эти решения. А всем остальным потом приходится как-то внутри этого жить.

На СТС Kids есть такой проект для детей, один из немногих телевизионных проектов со стендапом: там дети сами выступают, и всë ориентировано на детскую аудиторию. Хотя часть участников — уже четырнадцати-пятнадцатилетние лбы, которым в этих рамках становится тесно. Им хочется шутить про что-то подростковое, про то, что у них реально наболело. Но параллельно с ними выступают девятилетние дети, для которых эти темы еще табуированы. И всë это выходит на детском канале, так что есть довольно жесткие рамки того, о чем вообще можно говорить.

При этом друг с другом подростки вполне позволяют себе какие-то политические шутки. Пока они маленькие, им многое сходит с рук, потому что их никто не воспринимает всерьез. Но как только им исполнится 18 и они начнут говорить то же самое куда-нибудь в микрофон, последствия могут быть совсем другими.

Кто-то это понимает, кто-то пока вообще об этом не думает. У них детство, они еще не смотрят на себя в перспективе: буду ли я этим заниматься дальше, что со мной будет через пять лет. Я сам начал выступать примерно в их возрасте, лет с 14. И если сравнивать то, что было раньше, с тем, что происходит сейчас, то, конечно, всë очень сильно поменялось.

Даже в начале 2022 года со сцены еще можно было что-то говорить. Просто все следили, чтобы это не снималось, чтобы видео никуда не попало. А сейчас уже даже самой такой мысли почти нет. Очень сильно изменилась самоцензура. Причем не только у комиков — у зрителей тоже. Если ты вдруг начинаешь что-то такое произносить вслух, всех одновременно немножко подсаживает на паранойю. Как будто в воздухе сразу появляется: «Это, надеюсь, не записывается?»

Я хорошо помню это ощущение, когда кто-то еще пытался вставлять какие-то микрошутки, намеки. Люди в зале буквально выпрямлялись. Не обязательно потому, что они не согласны, — скорее, их поражал сам факт, что это сейчас вслух произнесли со сцены на публичном мероприятии. Как будто человек сразу думает: если что, я не смеялся. Это не прямо ужас-ужас, скорее постоянное напряжение. Потому что всего этого и так сейчас слишком много вокруг.

Многие комики тоже пересмотрели то, зачем они вообще выходят на сцену. Иногда начинающему человеку хочется сделать какое-то заявление, сказать что-то важное. Но комик с опытом всë-таки понимает: твоя задача в первую очередь — дать людям удовольствие, развлечь, рассмешить. А некоторые темы сейчас устроены так, что человек скорее напряжется, чем посмеется.

Некоторые темы стали запретными не потому, что кто-то тебе официально выдал список, а потому, что люди запуганы. Изменилась атмосфера. И большого запроса на политический юмор я сейчас не чувствую. Мне кажется, те, у кого этот запрос был очень сильный, в значительной доле уехали. А остались в основном люди, которым это и раньше было не настолько важно. Да и просто страшно стало. Ты даже иногда хочешь добавить в бытовую шутку какое-нибудь сравнение, а потом понимаешь, что оно хоть чуть-чуть соприкасается с политикой — всë, не надо.

В целом стало больше обычной бытовой комедии: наблюдения про отношения, семью, какие-то понятные всем вещи. Это безопасно. Но свободы всë равно не чувствуешь. Наверное, потому, что слишком много всего нельзя.

Я, конечно, думал об эмиграции. Более того, я уезжал. Во время мобилизации я как раз был из тех россиян, которые уехали. И я успел почувствовать этот вкус свободы в материале. В какой-то момент тебя очень сильно поражает сама возможность просто что-то обсудить с людьми. Ты такой: вау, а это, оказывается, можно просто проговорить вслух. У меня еще ситуация такая, что я в какой-то степени бегаю от армии. И поэтому любые лишние взаимодействия на границе тоже пугают.

А здесь получается, что часть вещей ты просто публично не обсуждаешь. Мне в этом смысле очень нравится то, что происходит, например, в Польше. И мне грустно, что сейчас даже просто съездить туда для меня довольно тяжелая задача. В целом россиянину стало трудно куда-то ехать. Но польская комедийная сцена мне кажется удивительной, потому что там всë смешивается сразу на нескольких языках.

Я жил в Армении, был в Грузии, в Узбекистане. В Узбекистане индустрия поменьше. В Армении стендап-клуб может существовать сразу на двух языках, и на оба языка ходят и армяне, и русские. Все как-то стараются друг друга понимать. А в Польше еще интереснее: там поляки, украинцы, белорусы, русские. В одном стендап-клубе мероприятия могут идти на трех языках. Это круто.

У нас в России сейчас даже с английским бывают довольно странные истории. Я выступал на английском open mic в Москве. Организаторы там иностранцы, англичане, американцы. И они сидят и думают: как переименовать английский open mic на русский язык так, чтобы люди, которые ищут мероприятие на английском, всë равно поняли, куда они идут? Потому что иностранцу, который живет в Москве и хочет прийти на англоязычное мероприятие, сначала приходится увидеть афишу на русском. Это довольно странно.

Вообще появилось ощущение какого-то законного беззакония в воздухе. Бывают какие-то короткие моменты, когда кажется: о, а может, сейчас станет немножко свободнее? Например, во время истории с «Яблоком» было буквально пару недель такого ощущения: «О, что? У нас опять какое-то либеральное общество?»

У одного комика была шутка про президентский опыт. Смысл в том, что если ты, например, обычный специалист и у тебя много опыта на одной работе, то потом можешь перейти с этим опытом на другую. И это считается преимуществом. А если ты много лет президент России, нельзя потом взять свой президентский опыт и устроиться президентом еще куда-нибудь. Там нет никакой критики. Вообще ничего. Это просто имя внутри сравнения. Но комик произносит «Путин» — и у зрителей сразу такое: «М-м-м». Как Волан-де-Морт. Имя, которое лучше лишний раз не называть.