Директор Музея истории ГУЛАГа Роман Романов обратился с письмом к главе СПЧ Михаилу Федотову, в котором рассказал, что в России на основании засекреченного приказа 2014 года уничтожаются архивные сведения о репрессированных гражданах СССР. Федотов пообещал с этим разобраться. «Это принципиально важно, так как это средство противодействия фальсификации истории. Когда есть документ, его фальсифицировать практически невозможно. А когда документа нет, можно придумать все, что угодно», — сказал он.
В МВД уничтожение архивных данных отрицают.
Правозащитник Александр Черкасов и историк Никита Петров рассказали The Insider, что существование такого приказа соответствует общему политическому курсу на ограничение гражданских свобод.
Александр Черкасов, председатель совета правозащитного центра "Мемориал"
5 июня Сергей Прудовский, исследователь, работающий с "Мемориалом", сообщил, что ему было отказано в получении неких документов со ссылкой на некий приказ. Дело в том, что этого приказа никто из нас не видел. И все дальнейшее - это некоторая интерпретация.
Судя по всему, речь идет об уничтожении учетных карточек заключенных, которые хранились в лагерных управлениях в регионах. Что такое учетная карточка заключенного? Предположим, вас арестовали. Первое, что при этом делается: заводится личное дело заключенного, которое затем сопровождает его на всем пути. Личное дело содержит массу информации о состоянии этого человека, его перемещениях и так далее. Но каждый раз, когда человек появлялся в новом лагуправлении, на пересыльной тюрьме, в следственной тюрьме или в месте, где он будет отбывать наказание, на него заводилась карточка, которая хранилась в спецчасти этого лагеря или направлялась в областное управление МВД. Второй или третий экземпляр направлялся в главный информцентр МВД. Так была устроена система учета заключенных. Люди были предметом очень строгой отчетности. Нужно было понимать, где находится каждый заключенный.
Если вы освободились и не умерли в тюрьме, и не получили увечья, то спустя сколько-то лет личное дело заключенного подлежало уничтожению. Этот документ не хранился вечно, его сохраняли лишь в случае смерти или увечья, потому что могли возникнуть вопросы, связанные с инвалидностью или обстоятельствами смерти. Поэтому для большинства людей, которые остались живы, именно карточки были единственным свидетельством того, что они прошли такой-то путь, от следственной тюрьмы до лагеря.
При этом личное дело заключенного получить теоретически невозможно. Практически такое иногда удавалось, но, как правило, это недоступная штука.
Карточки же удавалось копировать, исследовать. Как они выглядели? Это действительно такая карточка плотного коричневого картона, размером с открытку. С одной стороны там сведения о человеке, а с другой - сведения о приговоре и отбывании наказания. Например, там есть перемещения человека между лагерями, что важно в его истории. В карточке, которая находилась в Москве в главном информцентре, эта информация, понятно, не дублировалась, это было только в той карточке, которая хранилась на месте. То есть эта карточка была необходима для выяснения судьбы человека: как он сидел, как его перевозили, скажем, в карцер, в другой лагерь в том же управлении, или потом отправляли на основании какого-то решения в тюрьму за особенно дерзкое поведение. Это все есть на этой карточке мелким убористым писарским почерком. Если эти карточки уничтожить, то вся эта информация исчезнет.
С другой стороны, общая информация какая-то, не столь детализированная, останется. То ли в архиве в областном управлении, то ли в главном информцентре. Это будет значительно менее детализированная информация о жизни, а может быть, и смерти человека.
Повторюсь, мы не видели текста этого приказа. И то, как мы его интерпретируем, соответствует скорее нашему пониманию, чем его тексту. Но, насколько мы понимаем, этот приказ основывается на законодательстве последних лет о защите персональных данных, и законе "о праве на забвение". Это та самая группа законов, которая под благовидным предлогом ограничивает наше с вами право на доступ к информации. Потому что на самом деле сведения о репрессированных, будь-то в 30-е годы или в 70-е – это общественно значимая информация о том режиме.
Информация о том, что депутат Н. когда-то сидел в тюрьме по уголовной статье, скажем, Виктор Янукович тогда-то за то-то сел, - это общественно значимая информация. А если вдруг, совершенно случайно или не случайно, под предлогом того, что время прошло, истек срок давности, судимость снята и погашена, и не нужно, чтобы порочащие сведения распространялись, если под этим благовидным предлогом все будет уничтожено, то кроме сюжетов связанных с далеким прошлым, мы лишимся важного знания о тех, кто, возможно, сейчас нами управляет. То есть наше избирательное право пострадает вполне ощутимо.
Собственно, в этом и есть цель всех этих замечательных указов, ограничивающих распространение сведений о людях, которые не желают, чтобы о них что-то знали. Не информацию о частной жизни, заметим, а значимую информацию о деятелях, которые, вообще говоря, делают вид, что нами с вами управляют. Вот эта опасность не меньше, и не ничтожнее, чем то, что мы говорили о карточках из далекого прошлого. И это похоже на другие замечательные ограничения наших с вами прав, которые делаются со ссылкой на защиту прав, например, детей (авторизация в интернете, чтобы несовершеннолетний туда не зашел, но вы не просто предъявляете паспорт, вы еще и оставляете весь свой профиль, кто куда заходит). Или ограничение прав под предлогом защиты непонятно каких групп населения: оскорбившихся или не оскорбившихся. Государство ограничивает права граждан не своим именем, как это было при советской власти, а ссылаясь на интересы третьих лиц. И, похоже, что мы имеем дело с еще одним законом или подзаконным документом такого рода.
Никита Петров, историк, заместитель председателя совета научно-информационного и просветительского центра общества «Мемориал»
Такой приказ действительно существует, только он не засекреченный. Он, возможно, для служебного пользования, и просто скрыт от общественности. Этот приказ касается, вообще говоря, системы учета и правил сохранения оперативной информации. Но его нормы взяли и распространили на документы архивного фонда, который касается прошлого, и это неправильно. То есть получается, что он регулирует в том числе и правила хранения архивной информации, которые были разработаны при советской власти, и касались политических репрессий. Вот это недопустимо, это возмутительно.
Дело в том, что такие приказы обычно делаются для того, чтобы показать, что мы на честных советских граждан компромат не накапливаем, мы правовое государство, и у нас информация уничтожается, когда в ней уже нет надобности. Такие нормы, кстати говоря, есть и в общем законодательстве, и в законе о персональных данных, о том, как надо работать с персональной информацией, и так далее, и так далее. Но это не может относиться к исторической информации, которая касается массовых репрессий, вот в чем здесь проблема.
Когда вы спросите сегодняшнего человека, нравится ли ему, что на тебя где-то лежит досье, он, конечно, может возмутиться. Но в данном случае речь идет совсем о другом. Не о сегодняшнем человеке, которого преследуют по каким-то основаниям, записанным в легально существующем Уголовном кодексе Российской Федерации, или когда он сам имеет право получить информацию о том, ведут против него дело соответствующие государственные органы или нет. Информация, конечно же, должна каким-то образом регулироваться. Но нельзя правила сегодняшнего дня относить к прошлому.
Проблема в том, что они издали этот приказ и стали уничтожать старые карточки, содержащие информацию о передвижении людей в лагерях еще тогда, в сталинское и более позднее время, не спросив ни у архивной общественности, ни проведя экспертизу ценностей этих материалов. То есть за спиной у граждан стали делать то, чего делать нельзя.